Вверх Вниз
МИР
ВЛАДЕЮЩИХ СИЛОЙ
Авторский мир, магия, фэнтези.
Эпизодическая система. 16+

Ищем в игру:

Lovelessworld: new generation.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Lovelessworld: new generation. » События настоящего года » from today and forever


from today and forever

Сообщений 21 страница 36 из 36

21

Пока Сеймей возился с тем, чтобы подготовить все для обработки, Нисей приглушил связь, оставив от былого потока лишь тонкую струйку. Аояги не стал это никак комментировать. Он не считал себя виноватым в произошедшем, и не намеревался возиться с Нисеем, как с несмышленым ребенком. В конце концов, Нисей сам умудрился подставиться так, что оказался у Сеймея в немилости. И боль Нисея, полученная не в бою, а в реальной жизни, была только болью Нисея.
Сеймей тщательно сполоснул руки, не забыв воспользоваться мылом. Он действовал четкими, отработанными движениями, уделяя внимание каждому жесту, как и всегда. Помнится, Мисаки говорила ему в детстве, что из него получился бы отличный врач. Правда, было это еще до того, как Сеймей поступил на обучение в Семь Лун. Зато как раз в то время, когда его уже начинало тошнить от случайных прикосновений, которых он не просил. Поэтому даже будучи ребенком, к словам матери Аояги отнесся со скепсисом. А потом только убедился в своем скепсисе, когда Мисаки стала медленно, но верно терять над собой контроль.
Несмотря на то, что боль утихла, Сеймей не перестал отгораживаться от мира. Объяснить этого самому себе он не мог, да и не пытался. Зато руки не дрожали, и взгляд был привычно-сосредоточенным: Аояги был готов действовать, как бывало с ним всегда в экстренных ситуациях.
Сеймей через плечо коротко глянул на Нисея, что сел к нему спиной, оперевшись о спинку стула руками. Теперь было явно видно, что Акаме не подрался. Или, если и подрался, это скорее можно было назвать избиением, чем дракой. Спина, на которой раньше красовался лишь десяток полос, теперь была вся покрыта ссадинами и ранами разной степени глубины. Бинты, которые меньше, чем сутки назад лежали на спине аккуратными линиями, оказались изорваны в клочья. Приступ болезненности, окативший Сеймея по Связи, подсказывал любезно, что на спине все не заканчивается, и следы идут также по ягодицам, ногам. Аояги решил, что сначала стоит разобраться с самой большой проблемой – спиной.
Прикинув немного, он достал кастрюлю и наполнил ее до краев кипяченой водой из чайника. Она как раз успела остыть настолько, чтобы быть не едва теплой, но приятной телу. Отрывать бинты, прилипшие к коже – плохая идея. А вот аккуратно размочить их и снять, и тогда все наверняка будет не так плохо. Сеймей поставил кастрюлю на стол к бинтам и всему остальному, после чего пододвинул стул, на котором сидел до того, ближе к Нисею. Сел, осматривая фронт работы и решая, с чего стоит начать. Тряпка на полу успела впитать разлившийся кофе практически полностью. О разбитой чашке теперь напоминали только осколки, но не темное пятно.
Кажется, Акаме предстояли не самые лучшие минуты в его жизни. Впрочем, вряд ли ему уже можно было сделать хуже. Говорить о том, что придется потерпеть дискомфорт, Сеймей счел лишним. Подобные слова в его понимании смотрелись бы просто смешно, учитывая ситуацию и состояние его Бойца.
- Поехали, - тихо, чтобы предупредить Нисея. Вытащив несколько ватных дисков Аояги, не скупясь, замочил их в воде, а после, вытаскивая по одному, принялся осторожно стирать запекшуюся кровь с кожи вокруг ран. Спина Нисея выглядела отвратительно сейчас, и не вызывала в Сейме ни грамма теплых чувств, но руку не дрогнула. Прилипшие к коже ошметки бинтов покорно отходили под воздействие влаги, хоть добиться этого удалось и не сразу. Прежде чем снимать каждый новый кусок, висевший омерзительной полоской, Сеймей проверял, насколько безболезненно это можно сделать. Если ему казалось, что бинт отмок недостаточно сильно, он смачивал его повторно и проверял чуть позже, переходя пока к следующему участку спины.
Пока Аояги стер всю кровь и убрал все ошметки бинтов, прошло не менее получаса. Работа получалась кропотливой, Сеймей старался не пропустить даже небольшие кусочки, чтобы потом в исходе не получить нагноение или еще какую-нибудь малоприятную реакцию.
Раны на спине уже почти не кровоточили. Хоть одна радость, да и та сомнительна. Пришла очередь антисептика, и все повторилось по кругу. Только после того, как последняя рана была обработана, Сеймей принялся перевязывать спину бойца бинтами. Он знал – теперь знал – что у Нисея болят ребра, а потому старался затянуть бинты с одной стороны не так сильно, чтобы они доставляли неудобства при дыхании, а с другой стороны так, чтобы они могли фиксировать кости, если вдруг там перелом. Впрочем, Аояги надеялся, что обошлось без переломов и сотрясений. Когда со спиной было покончено, на полу, прямо на тряпке возвышалась внушительная горка ватных дисков, перепачканных кровью.
- Поверни ко мне голову, - Сеймей дождался, пока Нисей выполнит приказ, а затем поймал его за подбородок кончиками пальцев, вынуждая слегка повернуть голову так, чтобы свет от лампы падал на разбитый висок. Нисей вполне удачно смыл с него лишнюю кровь, но волосы успели снова налипнуть на рану. Ее бы тоже не мешало обработать и заклеить чем-нибудь. Аояги был уверен, что в аптеке есть пластырь.
- Замри, - он поднялся со стула, чтобы убедиться в своих предположениях, и вскоре вернулся к столу с коробкой пластыря. Хорошо, когда есть аптечка, и в ней если уж не найти все и на все случаи жизни, так хотя бы найти пластырь. После спины обработка виска Нисея заняла считанные секунды. Всего-то и требовалось, что убрать с раны волосы, да обработать антисептиком. Скоро на висок лег кругляш пластыря, а Аояги коротко коснулся губами лба своего Бойца, делясь с ним Силой. Прикосновение было мимолетным, как и коротко сорвавшееся с губ «извини» в этот момент. Слушал ли Нисей? Сложно сказать.
- Все остальное синяки? - поинтересовался Сеймей через секунду, словно ни в чем не бывало.

+1

22

Сидеть было тяжело. Акаме давно мечтал о том, чтобы лечь, прижавшись, пускай саднящим, но все же не горящим огнем в отличие от спины, брюхом к подушкам расправленного кресла и провалиться в сон. Держать голову поднятой, а глаза открытыми тоже было не так-то просто. Боль изматывала и изнуряла, а единственным спасением от нее была непроглядная бездна сна, но даже его Нисей еще не заслужил. Повернув голову, Акаме посмотрел на поставленную на стол кастрюлю, несколько не вписывающуюся в композицию из антисептиков, ватных дисков и бинтов. Кастрюля принадлежала еще прошлым хозяевам квартиры и, судя по мелкому цветочному узору, была выбрана хозяйкой. Пытаясь отвлечься от боли и томительного ожидания, когда она усилится в разы, начав сползать с его спины пластами разодранных и пропитавшихся кровью бинтов, Нисей тщетно пытался вспомнить имя или хотя бы фамилию женщины, что готовила в этой кастрюле. Но Акаме упорно не мог этого сделать, невольно начав задаваться вопросом: а озвучивал ли Аояги эту информацию вообще? С Сеймея станется. Он мог счесть за ненужную информацию помнить и поминать тех, кто столь удачно был убит в этих стенах. Считал ли Аояги нужной информацией хоть какие-либо знания о нем? Своем страже. Нисей болезненно поморщился, отворачиваясь от стола, когда за его спиной Сеймей задвигал стулом, усаживаясь поезди и, наверняка, кривя свои губы при виде исполосованной чуть ли не в мясо спины. Опустив голову, Акаме слегка прихватил губами кожу на предплечье лежащий сверху руки. Несмотря на то, что дом был новым, стены в нем были достаточно тонкими. Любой громкий звук неизменно становился достоянием и темой пересудов у соседей. Нисей не знал пришлось ли Аояги за минувшие сутки оправдываться перед любопытством соседей за те врезающие в уши вскрики, но выслушивать их вторую ночь к ряду уж точно никто не захочет. А то, что крик может невольно, но сорваться с его губ, Акаме даже не сомневался. Не сомневался он и в том, что ему станет больнее, после короткого и вкрадчивого "поехали" Сеймея.
Аояги был кропотлив. Даже если прикосновения к окровавленным бинтам и саднящей болью спине были ему неприятны, он не торопился, снова и вновь смачивая наиболее прилипшие к спине бинты теплой водой, пока они не отмокали и сами не ложились к нему в руки. Вопреки ожиданиям Нисея, боли стало не на много больше. Сеймей - нарочно или нет, Акаме было трудно об этом судить - отгораживал стража от нее, стараясь действовать с минимальным приложением сил. Миллиметр за миллиметром, порой спускаясь чуть ниже, но лишь за тем, чтобы потом снова подняться и пройтись смоченным насквозь ватным диском по куску неподатливого бинта, размачивая его и снимания уже без усилий. Акаме потерял счет времени. Секунды и минуты для него ничего больше не значили, он измерял время в миллиметрах свой собственной кожи, которую Аояги освобождал от бинтов. Сидеть было невыносимо трудно. Спина болела и ныла, и Нисей не мог понять - это из-за ран или из-за напряжения. Несколько раз, он едва слышно просил Сеймея подождать, и когда тот соглашался, Акаме съеживался на стуле, выгибая спину дугой и буквально растекаясь на стуле, отчего крупные капли воды, окрашенные кровью в весь градиент красного: от багрового до розового - скатывались с его спины, оставляя на ней и боках разводы. В эти короткие минуты передышки, Нисей шумно втягивал воздух носом и тяжело выдыхал, при этом придерживая рукой левую половину грудной клетки, заметно щадя ее при дыхании, но даже так каждый вздох отдавался в ней покалывающей болью. Акаме не мог сидеть так вечно, а Аояги не мог его вечно ждать - приходилось выпрямляться через силу и отнимать руку от левого бока, и все начиналось по новой: ватные диски опускались в кастрюлю, набухали от воды и скользили по его спине, смывая кровь и размягчая засохшие по ее вине бинты. Боль вместе с окрасившейся от крови водой ручьями стекала по спине Нисея за пояс приспущенных джинс.
Когда все старые бинты наконец-то были сняты, Акаме едва мог сидеть от усталости. Его колотило мелкой дрожью, а на лбу выступили лихорадочная испарина. Но Сэймей был неумолим. На смену теплой воде пришел неприятно щекочущий только-только переставшие кровоточить раны антисептик, а затем поверх покрытой ссадинами, ранами и обволакивающими их гематомами спины вновь начали ложиться белоснежные полоски бинтов, местами моментально загорающиеся красными кляксами. Пощипывая губами собственное запястье, Нисей стоически терпел каждую из минут, покорно выпрямляясь или поднимая руку, когда этого вкрадчиво требовал бинтующую его спину Аояги. Когда наконец-то перевязка закончилась, на запястье Акаме красовался налитый синим цветом синяк с тонкими прожилками кровоподтеков и едва заметными полукруглыми отметинами от зубов.
С трудом подняв гудящую голову, Нисей развернулся к Сеймею лицом. Прохладные пальцы агнца тут же впились в его подбородок, даря едва уловимое наслаждение. Послушно повернув голову так, чтобы Сеймею было удобнее рассмотреть рассекающую висок рану, Акаме поморщился от света лампы, врезавшегося в глаза. Не смея пошевелиться, Нисей не двигал головой, пока Аояги не вернулся на стул и не коснулся его виска пропитанным антисептиком диском, перед этим убрав с него слегка слипшиеся от крови волосы. Акаме не помнил, что бы когда-либо прежде Аояги столь осторожно прикасался к нему и перебирал волосы, пропуская меж пальцев темные пряди в попытке распутать их. Круглый пластырь оказался несколько больше, чем нужно, и от того слегка стягивал кожу у верхнего угла глаза Нисея. Акаме не успел опустить звенящую от усталости голову, когда Сеймей прикоснулся к его лбу губами, делясь Силой и коротким... Извинением? Губы стража Возлюбленных дрогнули в усмешке.
-Извини? - голос Нисея был похож на сломанную и искореженную ржавчиной мелодию из музыкальной шкатулки. - Да ты хотя бы знаешь, за что ты извиняешься?! - кричать было больно. Крик отозвался болью в перетянутой бинтами груди. Акаме попытался вскочить со стула, но вместо этого рухнул на него обратно, кривясь от боли в выпоротой заднице. Боль прострелила подкосившиеся ноги. - Оставь это, - неопределенно махнув рукой на стол, - я сам все сделаю. - в любой другой ситуации Нисей был бы только рад тому, что Аояги чуть ли не сам изъявляет желание потрогать его задницу, но не в этот раз. - Не делай вид, словно тебе не все равно. Играешь отвратно. - опуская взгляд на сваленные в кучу на полу ватные диски с въевшейся в них кровью.

Отредактировано Akame Nisei (10.06.2018 12:20)

+1

23

Пожалуй, Сеймей мог сказать, что Нисей хорошо справляется. Что бы с ним ни произошло – а Сеймей одновременно и хотел об этом знать, и не испытывал глобального интереса, чтобы допытываться – держался Нисей хорошо. Невольно Аояги подумал о том, что для его Бойца подобная выдержка была бы полезна не только вот в такие моменты, когда надо справляться с болью и пересиливать наверняка убийственное желание лечь в кровать. Но, как говорится, чего нет – того нет.
Впрочем, самая сложная часть обработки осталась позади. Исполосованная спина, закрытая ровными, с щепетильным старанием наложенными полосками бинтов, теперь не вызывала такого отвращения, как прежде. Пусть и легкие, бинты все же скрывали раны, пока не давая крови просочиться наружу. Впрочем, Сеймей рассчитывал, что и не дадут. Уж что-что, а перебинтовывал он на совесть.
Впрочем, тишина долго не продлилась. Нисея все же сорвало. Наверное, если бы у него были силы быстро действовать, он неминуемо вскочил бы со стула, опрокинув его немного киношным жестом так, что в кухне бы еще долго стоял грохот. Но сил у Нисея не было, а потому он, попытавшись было дернуться, осел обратно на стул, на котором сегодня испытал столько неприятных ощущений. Голос у Акаме был надтреснутый, какой-то ржавый, разительно отличный от обычного.
Сеймей взгляд не отвел и не пошатнулся от дернувшегося навстречу Бойца. И даже уже не прижал, пряча и в волосах, как обычно делал, когда слышал громкие звуки, не доставляющие ему удовольствия. Подумал только, что завтра все же придется оправдываться перед соседями, если им придется пересечься где-нибудь на улице или в подъезде. В конце концов, сначала крики Нисея во время наказания. Затем – это. И все в совсем небольшом промежутке времени. Любопытный народ наверняка посчитает ,что пара во что-нибудь заигралась.
Правда, Аояги отвечал на вопросы лишь в том случае, если его спрашивали. А спрашивали хмурого человека, который выглядит старше 20, но при этом сохраняет уши и хвост, да еще и живет в одной квартире с парнем, на редкость нечасто. Сеймею это было на руку – то, что он не вызывает своим видом у окружающих желания лишний раз интересоваться тем, что происходит за дверью их квартиры.
- Я знаю, Нисей, - спокойно: - Мне не стоило разрешать тебе выходить из квартиры после вчерашнего. А вот знаешь ли ты, за что хочешь услышать извинения – вопрос открытый, - Сеймей скрестил на груди руки, привычно закрываясь от всего мира, включая Нисея. Черный хвост обвил ногу, дергался только самый его кончик, причем движения были едва уловимы.
Сеймей готовился к чему-то подобному. Он никогда раньше не наказывал Нисея физически. Угрожал – да. Унижал – тоже да. Мучил морально – да, да и еще раз да. Физически – никогда. И для Акаме вчерашнее было сильным стрессом. Сеймей понял это сразу, в тот самый миг, как прут коснулся кожи его Бойца впервые. Но наказание не остановил. Потому что Нисей должен помнить свое место. Потому что за каждым проступком должно следовать наказание. Потому что любое действие в этом мире имеет отдачу, а Аояги хотел, чтобы Нисей научился наконец-то не просто действовать, но еще и думать при этом.
А потом добавилось еще это «что-то произошедшее за границей квартиры», пребывание в полиции, что тоже сомнительное удовольствие, и все это в интервале меньше, чем за сутки. Аояги был готов практически к любой реакции. Даже к тому, что Нисей в очередной раз на неопределенный срок хлопнет дверью, уползая в какую-нибудь нору (типа того кафе, из которого Сеймей забирал Акаме в прошлый раз), чтобы зализать раны. Впрочем, Сеймей был уверен, что концерт не кончен.
- Ну, смотри. Уберешь потом все за собой, - Аояги пожал плечами и, отвернувшись от Нисея, подошел к раковине. С рук требовалось смыть чужую кровь, которая уже начала подсыхать, оставляя на коже некрасивые красные разводы, похожие на какое-то дерматологическое заболевание до отвратительности.
Фразу про игру Аояги проигнорировал. Он играл тогда, когда забрал пьяного Нисея из бара. Он в чем-то играл, когда забирал его домой после полугода разлуки. Сейчас он был искренен. Стоит ли говорить об иронии, что крылась в том, что тогда оба раза Нисей ему поверил. А сейчас – нет. Впрочем, это Сеймея не тронуло. Его Боец вообще был склонен обманываться в самых неожиданных местах, а потом проявлять крайнюю степень недоверия там, где это совсем не ожидалось.
- Как закончишь, - Сеймей тщательно смыл с рук мыльный раствор, окрасившийся в бледно-бледно розовый цвет, и вытер руки одним из полотенец: - Ложись спать.
Сам Аояги спать не планировал. В ближайшие пару часов - так точно. Забрав со стола неизменный ноутбук, он прошел мимо Нисея, притормозив только в дверях.
- Я запрещаю тебе выходить из дома без моего разрешения, - добавил он, вкладывая в приказ немного Силы, коротко обернувшись на Бойца, прежде чем окончательно скрыться в комнате, прикрыв дверь на кухню.

+1

24

Из всех возможных причин, которые только могли прийти в эту дурацкую ушастую голову, Сеймей выбрал самую наинелепейшую и глупую, заставив Акаме недовольно поджать губы и насупиться. Аояги просил прощение за то, что разрешил ему уйти. Ха! Нисей бы рассмеялся, не будь это для него так больно. Сеймей ничего подобного ему не разрешал, хотя бы просто потому, что Акаме не спрашивал на это разрешения. За шесть долгих лет - срок немалый, не каждая женатая чета его выдерживает и не расходится с громким скандалом и битьем подаренной на свадьбу посуду - Аояги накрепко пророс в жизнь Нисея, начав контролировать чуть ли не каждое ее изменение. Акаме не желал этого признавать, но он был зависим. От похвалы, от хорошего настроения, от прикосновений, коротких улыбок, минутной слабости в виде нежности, от щедрости Сеймея, который планомерно захватывал все новые и новые аспекты его жизни. Нисей уже не смог бы вспомнить в какой именно момент его документы из его полноправного пользования перешли в ведомство Аояги. Порой он и вовсе забывал о том, что у него есть паспорт. Даже если Акаме делал какой-то выбор самостоятельно, как, например, работа в супермаркете упаковщиком продуктов на кассе, то это либо проходило с подачки Сеймей, либо под его контролем и так или иначе требовало его одобрения. Каждый раз поднимая ногу и готовясь шагнуть, Нисей должен был задаваться вопросами: понравится ли это Аояги? Шагает ли он в нужную сторону? Не стоит ли сделать шаг поменьше? Должен был, но упрямо не задавался, отстаивая свою свободу в сущих мелочах. В желании поваляться в кровати до обеда в свой законный выходной. В покупке приставки или новой игры для нее. В очередном гамбургере или бутылке шипучей кока-колы, раздражающей Сеймея одной только своей упаковкой с мелким перечислением ингредиентов, на которые Акаме никогда не обращал внимания. Вновь и снова повторяющемся хождении по дому в грязной обуви. Все это было бунтом Нисея. Мелкой, отчаянной попыткой доказать, что он еще хоть что-то способен самостоятельно решать в своей жизни. Вот только была ли она еще его? Акаме перевел взгляд с горы ватных дисков на свои нагие ступни и почувствовал горькое разочарование в себе самом. Второй раз за сутки он разулся у порога. Что дальше? Согласится съесть на завтрак ту отвратительную жижу, которую Аояги называет овсянкой? Нисей пренебрежительно скривил губы и стиснул зубы.
Акаме знал за что Аояги следовало извиниться. Нисей винил его не в том, что случилось эти днем. Не за помутившийся разум мужика, который начал видеть в нем свою старшую дочь. Не за удары ремня в идеальной квартире Кондо, стены которой Акаме пачкал своими сдавленными криками, пока боль полосовала его спину, превращая ее в полотнище. Конечно, если бы не Аояги этого было не случилось, но... Но эти десять первых ударов прутом, вспоровших не столько спину, сколько гордость Нисея, страж Возлюбленных был простить не в силах. И он не мог их забыть. Не мог вычленить из памяти свой собственный крик, в котором надрывалась и трескалась надежда на то, что вот сейчас, что вот-вот, что в любую минуту Сеймей прекратит эту боль и унижение. Агнец не прекратил. И теперь он еще издевался над ним, извиняясь только лишь за то, что отпустил его ранним утром в магазин, когда Акаме даже и не нуждался ни в каком разрешении. Сжав кулак, Нисей поморщился, чувствуя, как обломанные ногти до боли впиваются в оссадненные ладони. Возможно, Агатсуму можно было так приструнить, подчинив себе болью и демонстрацией силы, но в Акаме это пробуждало лишь волны сопротивления и негодования. Если бы только у него было чуть больше сил.
Прикусив нижнюю губу и повернувшись спиной - сгорбиться никак не получалось, крепкая перетяжка бинтов не давала этого сделать - к Аояги, стоявшему у раковины и старательно смывающему с рук уже начавшую подсыхать кровь бойца, Нисей принялся доставать из пакета ватные диски и смачивать их антисептиком из пузырька, дожидаясь, когда Сеймей наконец-то вытащить свою задницу с кухни, чтобы он смог вытащить свою из штанов. Аояги особо не торопился. Краем глаз Акаме наблюдал за тем, как вода и пузыри мыльной пены окрашиваются от его крови в розовый цвет. Методичное движение рук Сеймея завораживало и даже чуть ли не гипнотизировало. Тряхнув головой, Нисей поспешил сосредоточиться на выложенных им на столе ватных дисках. Он не упивался ни своей обидой, ни болью. Акаме не цедил их в своей удовольствие как дорогое вино, но заливал их в глотку как дешевый спирт, обжигающий, но не помогающий согреться. Когда Аояги направился в сторону выхода, приостановившись у стола, чтобы взять с него ноутбук, Нисей поднялся со стула и принялся расстегивать ширинку джинс, которые и без того чуть ли не спадывали с его тощей филейной части. Акаме нетерпеливо постукивал пальцами по "собачке" замка, когда Сеймей, замерший на пороге кухни, выдал то, что что заставило Нисея вздернуть голову и забыть о выработанной было стратегии не замечать жертву. Да как тут такое не заметишь?!
-Что?! - Аояги не ждал ни его согласия, ни возражений. Он просто отдал приказ и вышел, давая понять, что это нововведение не подлежит обсуждению и оспариванию. - Тогда почему бы тебе просто не посадить меня на цепь?! - Нисей беспомощно выкрикнул свое негодование в закрытую дверь, швырнув в нее бутылек из-под антисептика. Мелкие осколки со звоном осыпались на пол. Да какая разница? Их тут и так навалом... Если в этом заключалась забота Сеймея, то Акаме в ней не нуждался. Уцепившись побледневшими пальцами за край стола, Нисей раздирал в кровь нижнюю губу. Весь окружающие его мир съеживался и скручивался до размеров квартиры, и теперь лишь от Аояги зависело насколько огромным он будет для Акаме. - Ненавижу. - признание прозвучало глухо, едва различимо. - Ненавижу. - чуть более отчетливо, комкая пальцами ватные диски. - Ненавижу. - Сеймей был ненасытен. Чем сильнее Нисей его любил, тем больше любви и подчинения он требовал, иссушая душу стража, будто бы свято уверенный в том, что источник ее бездонный. "Ты - мой боец, я..." - Я рад, что ты - не мой агнец. - злые слова отозвались невыносимой болью в руке. Дышать стало больно и трудно. Связь бунтовалась. Связь не верила. Связь не давала больше говорить, пронзая своим возмущением насквозь. Как бы сильно ни была обида Акаме, он не мог выдавить из себя того, что ему так страстно хотелось сказать, чтобы причинить Аояги боль: я - не твой боец.
Когда связь подуспокоилась, милостиво разрешив Нисею дышать. Акаме, осевший на пол и вжавшийся коленями в пропитанные кровью ватные диски, шумно вздохнул. Сил уже ни на что не осталось. Поднявшись на подгибающиеся ноги, Нисей, приспустив штаны и оглядев словно бы слепленные из сплошных синяков ягодицы, решил ничего не трогать. Он ослаб настолько, что уже не чувствовал боли. Оставив в кухни все так, как есть, Акаме, переступив осколки от пузырька с антисептиком, прошел в гостиную. На расправленном кресле все валялось так же, как и сутки назад. Подойдя к креслу, Нисей рухнул на него, зарываясь лицом в подушку и проваливаясь в беспокойный сон. Дышать было тяжко не то из-за сломанных ребер, не то по вине обиженной связи. Боль то находила волнами, то почти исчезала, и только жгучее покалывание в правой руке не собиралось никуда исчезать.

+1

25

За спиной раздался тихий звон, заставивший Сеймея на секунду остановиться и с легким раздражением махнуть хвостом. Почему-то этот звук бьющейся посуды вызывал даже больше эмоций, чем недавний крик Нисея. Впрочем, Аояги терпеть не мог грязь и беспорядок, а потому подобные выходки были ему почти что ножом по сердцу. В спину ударил крик, и Сеймей лишь усмехнулся, покачав головой.
- Ты на цепи с самого рождения, - хмыкнул он сам себе, досадливо поморщилось. Это было правдой. До сих пор никто не знал, как распределялись партнеры в парах Владеющих Силой. До сих пор никто не знал, как даются имена, и есть ли какой-то принцип в этом всем. Сеймей интересовался этим, когда еще учился в Семи Лунах. Посещал библиотеку, задавал вопросы учителям. Но все ответы, что он получал, были лишь жалкими крохами знаний, небрежно брошенными чьей-то рукой осколками. Однако если Нагисе удалось искусственно создать Пару ВС, значит какая-то логика в этом всем была.
Другое дело, что логики этой никто не знал.
Акаме был на поводке с самого рождения. Поводок этот постепенно креп, становился все более коротким. С того самого момента, как он его Боец узнал о своей природе и поступил в школу для ВС в Палермо, ошейник стал туже. Чуть позже, когда на руке вязью проступило имя-ирония, кожаный ремешок превратился в тонкую, но прочную цепь. А еще немного времени спустя, когда на пути Нисея однажды возник Сеймей, тонкая цепь превратилась в неподъемные стальные звенья, которые могли ненароком и придушить, если оступишься.
Впрочем, для самого Сеймея Связь всегда представлялась скорее тонкой шелковой нитью. Казалось бы, тонкая совсем нить, но пытаясь ее разорвать, рискуешь порезать руки в кровь, но успеха так и не достигнуть. А если совсем не повезет, то не только руки в кровь изрежешь, но и заразу занесешь. Все будет долго и болезненно заживать. А в некоторых случаях, стоит дать слабину, и смерть тут как тут.
А все начиналось, казалось бы, с обычной шелковой нитки.
Пройдя в комнату, Сеймей по пути подхватил со стола телефон, после чего устроился на кровати, откидывая крышку ноутбука и выводя технику из спящего режима. Нисей наверняка будет бесноваться долго. Потому что растоптанную гордость так просто не прощают. Но Сеймея это не трогало. Или его Боец играет по его правилам, или он найдет ему замену. Странно, что Нисей за шесть лет жизни бок о бок так и не понял этой простой истины.
Экран приветственно засветился, демонстрируя заставку с цветками белой сирени, покрытой крупными дождевыми каплями. Пока программа загружалась, Аояги набрал номер Мимуро.
- Здравствуй, - голос Агнца на том конце был сонный. Где-то на заднем плане недовольно ворчала Мэй, но ее писклявый, порой действующий на нервы голос Сеймей игнорировал. Аояги прекрасно понимал, что время позднее. На улице давно стемнело, а в путь за Нисеем в полицейский участок он выдвинулся далеко не рано утром, что ни говори. Но раз Мимуро волновался об Акаме, стоило оказать первому небольшую услугу и сообщить, что Нисей дома, и ждать его на чашечку алкоголя в ближайшие дни не стоит. Продержать Акаме взаперти Сеймей намеревался до тех пор, пока его спина не подживет, просто чтобы контролировать процесс.
- Аояги-сан? – Мимуро, наверное, имел полное право быть недовольным, но он не был: - Нисей нашелся?
Надо же, даже посреди ночи сообразил, зачем звонит Сеймей. Аояги молча покачал головой, вкладывая в этот жест все, что думает о подобной дружбе и привязанности.
- Он дома, все в порядке, - сообщил Сеймей спокойно: - Но в ближайшее время в гости его не жди.
Руку с истинным Именем неприятно опалило легкой болью. Сеймей поморщился, но голос его не дрогнул.
- Да, он будет мне нужен, - на заднем плане снова подала голос Мэй: - Спокойной ночи.
Не дожидаясь ответа Мимуро, Сеймей положил трубку. За поздний звонок он не извинился, как не извинился и за то, что потревожил чужой покой. Пока шел короткий разговор с Мимуро, программа успела загрузиться, услужливо мелькнув светлым экраном.
На кухне тихо скрипнула дверь. Акаме прошел в гостиную и, скорее всего, завалился там на разобранное еще в прошлый раз кресло, которое Сеймей убирать не стал. А еще Сеймей почему-то был уверен, что пройдя завтра на кухню, он застанет там тот же бардак, что оставил. На полу – кофейное пятно, осколки чашки у двери – кстати, нужно будет купить новую, эта черная очень ему нравилась – на которые стоит постараться не наступить, кастрюля с порозовевшей, а может и покрасневшей от крови водой на столе, куча отслуживших свое дисков на полу. К утру эта неприглядная куча наверняка превратится в одно сплошное твердое месиво, которое сложно будет отодрать от пола. Коричневая неприглядная куча.
Сеймей хмыкнул тихо. Что ж, если Нисей не убрался сразу – уберется, как сможет. Часть стола, в конце концов, была еще достаточно свободна, чтобы позавтракать при необходимости.
Работа заняла у Сеймея значительную часть ночи. Цифры складывались в столбики, диаграммы покорно возникали по мановению нескольких кликов. Порой Аояги сожалел, что люди не могут быть такими же простыми, понятными и послушными, как цифры. Если у тебя достаточно навыков, сделать с последними можно все, что угодно. Даже если ты мастер психологии, с людьми такое не получится. Всегда существует человеческий фактор, который Сеймею не нравится. Всегда, даже если посадить человека на короткий поводок, остается свобода выбора в мелочах, и однажды именно эти мелочи сыграют с тобой злую шутку.
Когда Сеймей ложился спать, часы показывали четвертый час ночи. Рука с Именем неприятно саднила все это время. Связь, бунтовавшая на Нисея, отголоском доносилась и до Сеймея, давая понять, что период затишья и относительно идеального взаимопонимания снова подошел к концу. Это тянулось с тех пор, как Сеймей с Нисеем стали менять квартиры, деля одну жилую площадь на двоих. На какой-то период устанавливалось хрупкое равновесие. Как тогда, в парке, когда они сначала сражались с Безумными, а затем следом за ними сразу с Превосходными. Затем равновесие рушилось в один момент. Как тогда, когда Акаме громко хлопнул дверью, на полгода уйдя в ночь.
Колесо только что сделало очередной оборот.
Сеймей проснулся по будильнику. Как бы поздно он не ложился, усилием воли он всегда заставлял себя вставать в одно и то же время, изредка позволяя себе подремать после будильника еще часок. Сказать про подобную привычку у Нисея было нельзя. Его Аояги пришел будить только к 12 часам, когда убедился, что на кухне все еще бардак, а еще приготовил завтрак, который Нисей так ненавидел, увертываясь от него на бутерброды или еще какую-нибудь вредную гадость, которую Сеймей осуждал.
- Нисей, - Сеймей присел перед разложенным креслом на корточки, и кончиками пальцев тронул стража за плечо сквозь одеяло: - Просыпайся. Завтрак на столе.

+1

26

Первые несколько часов для Нисея прошли в забытье. Он спал крепким сном, толстая чернота покрывала которого не разрубалась ни всполохами сновидений, ни болью, и была заполнена оглушающим вакуумом, в котором Акаме благодарно тонул, отрезанный от реальностей. Но вскоре сон Нисея начал истончаться, и сквозь него до Акаме стали долетать отголоски его собственной боли. Болела спина, перетянутая бинтами, и правая рука, выжигаемая болью вдоль тыла кисти от первой фаланги указательного пальца до самого запястья. В попытке спрятаться от боли Нисей хмурился, сводил к переносице свои темные брови, морщил лоб и зарывался в одеяло все глубже и глубже, прижимая к груди руку, обозначенную именем, и баюкаю ее, словно заболевшего ребенка. Но боль не отступала. Ближе к рассвету Акаме начали снится сны. Их было множество, и они были абсолютно бессвязны, как разношерстные мазки краски на холсте, наносимые в бесплотной попытке художника отыскать вдохновение и идею. Во снах Нисей преследовали и неизменно настигали. Он прятался бесчисленное количество раз и ровно же столько был обнаружен и наказан за свои попытки скрыться. На напряженно прочерченном морщинами лбу выступила испарина, соленые капли которой стекали по продольным бороздам, скапливались на пушистых бровях и оставляли влажные следы на подушке. Бледные, словно обескровленные губы Акаме дрожали, но так и не рождали громкого, застрявшего где-то на половине дороги крика. Лишь изредка Нисей протяжно и болезненно стонал, кутаясь в тонкое одеяло, чтобы в следующий же мгновение в панике выпутываться из него.
Иногда на несколько минут Акаме выпадал в реальность. Его ресницы принимались дрожать, веки размыкались, и он уставлялся в стену или потолок пустым, ничего невидящим взглядом, после чего моргал пару раз и снова засыпал, так до конца и не выбираясь из сна. К утру, когда боль уже достаточно долго заставляла Нисея метаться по постели, появилась жажда. Не скидывая с себя обрывков сна, Акаме в каком-то снобулизме вставал с кровати и шел в ванную комнату, где жадно пил, обхватив пересохшими губами кран, а затем возвращался в кресло, чтобы, спустя час или два, проснуться, но уже для того, чтобы в таком же отрешенном состоянии дойти до туалета и опорожнить мочевой пузырь. В эти утренние часы, окрашенные просыпающимся солнцем, проскальзывающим в гостиную сквозь неплотно сомкнутые шторы, и звоном будильника Аояги, звенящим каждый день в одно и то же время вот уже на протяжении шести лет, Нисей не мог да и не хотел покидать свое сладкое забытье, от которого его сознание словно бы было потянуто паутиной или дымкой, а сам он плавал на границе между крепким сном и реальностью. Сеймей проснулся, а следом за ним начал просыпаться и весь дом. Не просыпался только Акаме, повернувшийся на бок после очередного похода в туалет и натянувший одеяло до подбородка. Вжав голову в плечи, Нисей уперся носом в угол кресла между его спинкой и подлокотником, и впервые за эту долгую ночь ему снился достаточно мирный сон, в котором он видел себя птенцом, вжавшимся в угол своего гнезда. Саднящую правую руку Акаме не отнимал от груди, приобнимая ее левой. Связь еще сердилась на Нисея, пускай и не демонстрировала свое недовольство столь откровенно, как минувшей ночью, когда лишала его возможности дышать. Жить становилось терпимо, но жить от этого больше Акаме не хотелось.
Более или менее осмысленно Нисей посмотрел перед собой, когда воздух в квартире пропитался знакомым липким запахом мерзкой овсянки, которую Аояги под многими мыслимыми и немыслимыми предлогами пытался впихнуть в желудок бойца в попытке спасти его от язвы или хотя бы гастрита, и от которой Нисей каждый раз отказывался, предпочитая с удовольствием съесть бутерброд или сахарные хлопья, обволакивающие язык сладостью и порой застревающие между зубов, отчего проходилось тратить битые полчаса, выковыривая их из плотного зубного ряда зубочисткой или собственным ногтем. Но Акаме был готов пойти на эти жертвы, лишь бы не есть растекающуюся по тарелке кашу, которая не только не пробуждала в нем аппетита, а скорее имела обратный эффект и напрочь его отбивала. Объяснить это Сеймею, увы, не получалось. Ему вообще объяснить любую позицию или мнение, которые шли в разрез с тем, что он считал правильным, было достаточно трудно. И "достаточно трудно" – это значило совершенно, абсолютно невозможно. Зажмурившись, ухватываясь за тонкую паутину сна и накрываясь ею с головой, Нисей почесал кончик наморщенного носа и на несколько часов вновь погрузился в сон, через стену которого до него доносились шаги, стук ложки и все остальные звуки, сопровождающие каждое действие Аояги, решившего разбудить стража, когда большая и маленькая стрелки часов встретились на цифре двенадцать. Сеймей обычно считал, что валяться в кровати до обеда - это дурной тон, а потому было удивительно, что он не выдернул Акаме из кровати раньше, особенно учитывая оставленный им на кухне беспорядок.
Нисей проснулся еще до того, как Аояги коснулся его плеча, но не подал виду. Он продолжал лежать на боку с закрытыми глазами, пока Сеймей не коснулся пальцами его острого плеча, обтянутого влажным по вине ночной испарины одеялом. Акаме не хотел вставать и видеть Аояги. Он не хотел его слышать. Не хотел с ним разговаривать. Не хотел его видеть. И не хотел его чувствовать. Но он был вынужден. Едва уловимое тепло от прикосновения Сеймея к плечу еще не скатилось с него и не затерялось в складках одеяла, когда Нисей полуобернулся к нему лицом и медленно-медленно открыл глаза, часто моргая, будто бы пытаясь стряхнуть остатки сна с ресниц. Когда влажная поволока несколько спала с глаз, Акаме пристально посмотрел на Аояги. Ему хотелось отказать побольнее. Хлестнуть словами по извечно спокойному лицу, чтобы его исказила гримаса боли или хотя бы недоумения. На языке крутилось множество холодных и покалывающих "не". Нисею в первую минуту хотелось вывалить их на Сеймея все. Отказывать, отнекиваться, отшивать, не переставая, пока язык не онемеет от усталости и собственной злости. Истерика горчила где-то в глотке. Облизав обветренные и шелушащиеся губы, Акаме моргнул и отвернулся от Аояги, поворачиваясь к нему спиной и натягивая одеяло чуть ли не до самого носа.
-Я не голоден. - Нисей говорил тихо, и все же голос его стрекотал от недовольства и раздражения, которые Акаме даже и не думал скрывать от агнца. - И я не собираюсь вставать, - поведя плечом, которого Сеймея коснулся пару мгновений назад, будто пытаясь стряхнуть с него ощущение чужих пальцев. Зачем ему вообще вставать и есть? Есть нужно, чтобы у тебя были силы для работы, прогулок и хоть какой-то деятельности, а ему даже нельзя выйти из дому. Зачем тогда ему силы? Зачем ему вообще этот гребанный завтрак? - Так что оставь меня в покое. - прихватывая одеяло, Нисей потянул его выше, накрываясь им с головой и поджимая к животу ноги, чтобы они не торчали из-под задранного вверх одеяла.

Отредактировано Akame Nisei (13.06.2018 22:04)

+1

27

Сеймей каким-то внутренним чутьем ощущал, что Нисей проснулся еще до того, как его плеча коснулись пальцы Агнца. Но предпринимать ничего не стал. Только покачал головой, наблюдая, как Нисей разыгрывает перед ним пробуждение спящей красавицы после векового сна, часто моргая длинными ресницами и сонно щурясь. Поднявшись на ноги, Аоги прошел к задернутым шторам и раздвинул их широким жестом. В комнату упали яркие солнечные лучи, большая часть которых оказалась как раз на кресле Нисея.
За окном был белый день, но шторы в комнате, где сегодня ночевал Акаме,были такими плотными, что свет практически не пропускали, превращая помещение в темную берлогу. Поскольку Сеймей часто работал, сидя в кресле, которое Акаме разложил себе для сна, он сам же задергивал шторы, чтобы ему в глаза не бил уличный фонарь, находящийся прямо напротив окна.
Сейчас роль фонаря выполняло солнце. В этой же комнате находился выход на балкон, так что, помедлив немного, Сеймей все же открыл балконную дверь, впуская в квартиру свежий воздух, разгоняя затхлость и уныние, которые нагоняли темные шторы вкупе с недовольным Бойцом на кресле. Несмотря на то, что на дворе было начало июня и середина дня, погода была приятной. Еще не по-летнему жарко, но уже и нет промозглой весенней сырости. Сеймей шагнул на балкон, подставляя лицо ветру, жмуря довольно глаза. Подобная погода определенно ему нравилась, хотя солнечные и жаркие дни он не слишком-то жаловал.
Аояги давал Нисею время на то, чтобы окончательно проснуться, сбросить с себя липкие оковы сна. Правда, Нисей, кажется, вставать с кровати не собирался. О чем и известил Сеймея. Сеймей настаивать не стал. Вместо этого оперся рукой о перилла балкона, смотря вниз. Внизу сновали люди. Спальный микрорайон жил своей жизнью. Естественно, с высоты их этажа увидеть, кто конкретно гуляет на площадке перед домом было невозможно, но Сеймей и не пытался. Подумал только, что было бы неплохо погулять немного, но потом.
Шагнув в комнату, Аояги молча прошел мимо Нисея. Тот завернулся от солнечных лучей и всего мира в одеяло, сворачиваясь клубочком, чтобы уместить себя под разом укоротившимся покрывалом.
На самом деле Сеймей немного перегнул палку, сообщив, что завтрак на столе. Завтрак Нисея готов не был, и Сеймей планировал исправить ситуацию, пока тот поплетется умываться, недовольно ворча, как бывает всегда. Но, коль такое дело, придется импровизировать.
От вида бардака, оставленного на кухне, Аояги каждый раз недовольно кривился, но убираться желания не было. Точнее оно было, но провести уборку должен был Нисей, потому что именно он получил это распоряжение. Не попроси Аояги убраться Бойца самостоятельно, он бы без проблем разобрался в бардаке сам. Но нет.
Осторожно переступая босыми ногами через осколки бутылки от антисептика, Сеймей невольно подумал о том, что если напорется на них ногой, то рану наверное можно будет и не дезинфицировать, только стекло вытащить. Мысль эта вызвала какую-то странную усмешку.
Включив газ, Сеймей включил газ и принялся, словно готовясь к важной операции, доставать необходимые ингредиенты. Пакет овсяной крупы, молоко, пара яблок, пара палочек корицы с верхней полки и половина плитки шоколада с орехами. Вторая половина этой самой плитки ушла на кашу, которую он готовил себе.
В кастрюлю полетела сначала крупа, затем мелко нарезанное яблоко, потом порошок корицы от одной из палочек, потертых на терке, немного сахара и масла и несколько кусков шоколада. Аояги залил все молоком, накрыл крышкой и оставил на плите. Сам в это время поставил чайник, порылся по полкам, доставая одну из чистых пиал и ложку. К тому моменту, как чайник закипел, каша как раз была готова. По кухне пополз запах шоколада, смешанного с яблоками и корицей. Запах овсянки почти полностью забивался пряностью, да и сам по себе всегда был не слишком сильным.
Готовил Сеймей неплохо. Сказывалось то, что он фактически растил младшего брата, нередко провожая его в школу, а только потом убегая на автобус до Семи Лун. И то, что Мисаки порой была просто напросто не в состоянии приготовить сыновьям завтрак, особенно в последний год жизни Сеймея в отчем доме. Впрочем, Сеймей с детства был ответственным, и резать себе хотя бы бутерброды научился довольно рано.
Другое дело, что готовить Аояги не любил. Занимался он этим крайне редко и, например, никогда не готовил рыбу. Сырая рыба, если это была цельная тушка, не вызывала у него ничего, кроме жгучего чувства отвращения практически до тошноты. С кусками без головы и хвоста, предварительно выпотрошенными и заботливо завернутыми в вакуумную упаковку он вполне себе справлялся, а вот война с целой рыбиной была выше его сил.
Каша была готова и выложена в тарелку. После того, как Сеймей поднял крышку, запах стал еще сильнее. Аояги, подумав немного, сполоснул Нисееву чашку и налил в нее чай, бросив туда пару ложек сахара на глаз. Кажется, их было три, но уверенности на эту тему он не испытывал. Себе Сеймей заварил чай в белую чашку, которая была значительно меньше по объему и светлее привычной, погибшей вчера героически на полу.
Подноса, естественно, не нашлось. Подумав немного, Аояги достал из духовки противень, которым все равно никто из них ни разу не пользовался с момента переезда в эту квартиру. Тот оказался, как ни странно, на удивление чистым и пригодным к использованию. На поднос встала сначала тарелка с кашей, потом две чашки. Подумав немного, Аояги кинул на кашу сверху пару долек яблока и присыпал все это тертым шоколадом, понадеявшись в глубине души, что у Акаме задница не слипнется от такого количества сладкого.
Пройдя обратно в комнату, где на кресле все еще изображал недовольную жизнью личинку Нисей, Сеймей сел на край его импровизации на тему кровати в районе согнутых колен.
- Нисей, даже если ты не хочешь вставать, поесть тебе придется, - пауза. Сеймей взял чашку и, подув на исходивший паром напиток, отпил немного (чай еще недостаточно заварился, так что чашка вернулась на поднос с тихим звяком). - Не вынуждай меня применять силу и сядь самостоятельно. И поешь, а то придется кормить тебя с ложечки, как непослушного двухлетнего ребенка.

+1

28

Аояги ушел, смирившись с поражением и даже не попытавшись его как бы то ни было исправить, переубедив и наставив Нисея на путь здорового, а, значит, и сытого желудка. Акаме был этому только рад. Есть действительно не хотелось. Нисей попросту не чувствовал голода, как такового, зато он чувствовал настырные солнечные лучи, пробивающиеся сквозь раздернутые Сеймеем шторы и падающие ни куда-нибудь, а именно на расправленное кресло, скрутившись на котором, Акаме отчаянно пытался вернуть ускользающие меж пальцев обрывки снов. До ушей Нисея доносились громкие детские крики, наполовину радостные, на другую - капризные, взволнованные окрики наседок-матерей, шумное гудение проезжающих автомобилей и надоедливое чириканье птиц, которое было настолько шумным и навязчивым, что Акаме казалось, что птицы заливаются своими трелями прямо у него над головой. Сейчас Нисей раздражало и выводило из себя абсолютно все, несмотря на то, что причина его дурного настроения был в другой части квартиры и, казалось, даже забыл про его существование. Обычно от этого саднило обидой в груди, заставляя Акаме ломать голову над все новыми и новыми попытками привлечь к себе внимание и заявить о своем месте в жизни Аояги Сеймея, но не в этот раз. Нисей был рад стать невидимкой для собственного агнца, привычно обернувшись ветошью или табуреткой. Сейчас Акаме как никогда остро реагировал на присутствие Сеймея, и любое сказанное жертвой слово пробуждало в Нисее отчаянное желание идти и делать все наперекор. Вот только идти он никуда не мог. Лишь наматывать круги по квартире и оставалось.
Шумно выдохнув, Акаме зажмурился, что есть сил, глубже зарываясь носом в изгиб спинки кресла, пытаясь спрятаться от солнечных лучей, но выходило не то чтобы хорошо. Скорее отвратительно. Не открывая глаз и даже не вылезая из сооруженного им одеяльного кокона, Нисей принялся переворачиваться в кресле. В попытке уйти от солнечных лучей, Акаме   положил ноги на подушку, а голову устроил в подножье кресла, до куда еще не дотягивались щекочущие нос теплые солнечные руки. Спрятав лицо в скудной тени, Нисей довольно улыбнулся под одеялом, вжимая голову в плечи и крепче прихватывая одеяло изнутри пальцами. Сон постепенно возвращался. Акаме втянул его носом и широко зевнул, плотнее смыкая подрагивающие веки и проваливаясь в равнодушное беспамятство. Сны ему больше не снились, но серое покрывало дремоты, достаточно тонкое, было не способно оградить Нисей от реальности и пропускало гомон улицы, щебетание птиц и запах яблок с корицей, тянущийся от кухни в гостиную. Облизав во сне губы, Акаме поерзал еще немного, устраиваясь так, чтобы выпоротая спина не болела, а правая рука столь настойчиво не ныла, и успокоился. Он собирался проваляться в кровати до самого вечера, чтобы затем пустое безделье снова переросло в сон, а на следующий день все повторилось снова, и так до тех пор, пока Аояги не надоест видеть его лениво развалившееся тело, и он не отправит его на работу. Единственным минусом всего этого плана - риск отлежать задницу, но Нисей был готов пойти на подобную жертву, чтобы размотать поводок, который Сеймей натянул до предела, обмотав вокруг своей ладони в несколько тугих туров.
На этот раз Акаме зашевелился, нехотя выбираясь из объятий сна, когда Аояги подошел к нему достаточно близко и под его весом скрипнуло кресло. Потирая лицо ладонями, Нисей широко и без малейшего стеснения зевнул, стягивая одеяло с головы. В нос тут же ударил запах яблок и корицы, маскирующих вонь овсянки. Стоило отдать мастерству Сеймея должное - потраченные на уход за братом подростковые годы давали о себе знать в таких вот хитрых манипуляциях. Аояги мог вести курсы для молодых мамочек: "как обмануть свое капризное чадо и накормить его полезной едой" - и они непременно пользовались бы большим успехом. Скривив лицо в кислой мине, Акаме сперва посмотрел на Сеймея, предпринявшего попытку отпить едва-едва заваренный чай, от которого еще поднимался ароматный дымок, а затем перевел взгляд на миску с кашей, стоящую на противне, приспособленным агнцем под поднос. Как и в любой другой ситуации, когда вежливые просьбы и короткие увещевания не срабатывали, Аояги перешел к угрозам. Выглядели они одна другой жальче. Нисей даже позволил себе насмешливо фыркнуть, переворачиваясь на другой бок и осторожно прижимаясь болезненно теплой спиной к подушкам кресла. У Сеймея всегда все было просто. Он делал ему больно и свято верил, что Акаме простит его за это, даже не потребовав извинений. Обычно, так и бывало. Нисей дулся. Нисей сердился. Нисей демонстрировал раздражение и недовольство. И Нисей всегда и неизменно прощал Аояги, даже если тот искренне считал, что не нуждается в его прощении. Акаме послушно делал вид, что понял, за чтобы был унижен... mi scusi, наказан, даже если не считал себя виноватым, и жизнь продолжалась дальше. Но не в этот раз. Сеймей в своей идиотской попытке приструнить его зашел слишком далеко, и Нисей не собирался сдаваться без боя.
-Я. Не. Хочу. Есть. - четко проговаривая каждое слово и делая между ними небольшие паузы, произнес Акаме, продолжая лежать на боку и сверлить стоящий на коленях Аояги поднос недовольным взглядом. Хотелось взять и швырнуть миску с кашей на пол, чтобы она разбилась вдребезги, а густая овсянка въелась в пол, ножки кресла и штанины Сеймея. Хотелось буквально до мучительной и колкой дрожи в пальцах, но Нисей сдерживал себя. Убирать-то все равно придется ему. А шевелиться и что-либо делать, помимо того, чтобы плескаться на Аояги ядом, по-прежнему не хотелось.
-Как мне об этом сказать, чтобы ты наконец-то отстал от меня? - приподнимаясь в кресле, упершись локтем в его мягкую подушку, раздраженно прошипел Нисей. - Так не делается, Аояги, - с трудом садясь, но не для того, чтобы поесть, а чтобы было удобнее высказывать горчащие на кончике языка слова. Спина, обтянутая бинтами, возмущенно заныла, и Акаме пришлось замолчать на пару минут, чтобы перевести дыхание. - Ты не можешь причинить мне боль, а потом думать, что я прощу тебя за миску каши, которую терпеть не могу. - Нисей прикусил нижнюю губу. Говорить было тяжко. Слова и злость отнимали у него слишком много сил. - Нормальные люди так не поступают. - в голосе Акаме звучал упрек. Потерев указательным пальцем залегшую между бровей морщинку, Нисей начал сползать обратно в кресло. - Можешь, подавиться своей жалостью на пару с овсянкой. Мне они не нужны.

+1

29

Настроение у Аояги было благодушным. То ли виной тому был погожий денек с мягкой погодой за окном, то ли еще что-то. И сложно было не почувствовать, что сегодня Сеймей настроен вполне благодушно. Не то что две ночи назад, когда он забрал своего Бойца на окраине города из рук прихвостней Семи Лун. Тот Аояги и Сеймей сейчас были словно двумя совершенно разными людьми.
Чай в двух чашках медленно исходил паром. Сеймей практически никогда не пользовался пакетированными чаями, потому что не считал их за нормальный чай. Правда, иногда вместо того, чтобы заварить чай в чайнике, он засыпал крупнолистовую заварку в специальные пакетики и заваривал так. По крайней мере, пачка пакетиков для заварки всегда стояла в шкафу. Так Аояги пил чай, находясь в квартире в одиночестве. Если же дома был Нисей, Сеймей всегда заваривал чайник не только на себя, но и на него. Это не всегда требовалось, но Сеймей всегда это делал.
Сегодня, когда чай снова был заварен в чайник, в чашках плескался уже готовый к употреблению напиток, которому требовалось лишь слегка остыть, да настояться. По воде не расползалась причудливыми завитками заварка, отвлекая внимание.
Нисей был недоволен. А Сеймея смотрел на Акаме и не мог понять, с чего тот ярится сильнее: с выбранного способа наказания, или с того, что вчера Сеймей запретил ему выходить из дома.
Впрочем, несмотря на благодушное настроение, некоторые вещи не менялись.
Виноватым в чем-либо Сеймей себя не считал. А потому лишь вопросительно поднял одну бровь тем убийственным жестом, на который был способен только он. Этот жест часто выражал все, что он думает о словах Нисея. Переводился он чаще всего фразой «Мммм, да что ты говоришь?», но бывали у него и другие трактовки. Как вариант, «Очень интересно» или «Я обязательно приму в расчет, но скорее всего нет». Сегодня иных трактовок кроме первой быть не могло.
Кажется, Нисей снова ничего не понял. Принял заботу Аояги, выражавшуюся в приготовлении завтрака за извинения, и не понял. Смотрел на него недовольно исподлобья, хмурился, шипел, повышал голос, но не понимал, что извиняться перед ним никто не собирается.
Сеймей не считал себя неправым, как и не считал, что перегнул палку с выбранным способом наказания. Если же Акаме после вышел на улицу и получил от кого-то еще, это не его, Сеймея, проблемы. Он натравил на Бойца только одного человека, но натравливать весь мир – было слишком, что бы Акаме там себе не думал.
И уж тем более Сеймею и в голову не приходило жалеть Акаме сейчас. Накануне вечером, на кухне, когда он обрабатывал раны на чужой спине, в глубине души таилась жалость. Возможно, Сеймей позволил бы ей даже проявиться чуть сильнее, но сейчас, когда Акаме был дома – был в безопасности под его присмотром – жалости больше не было. Сеймей всегда считал жалость отвратительным чувством. И никогда никому не позволил бы себя жалеть, потому что, что бы ни происходило вокруг тебя, ты и только ты должен нести за это ответственность. И он всегда был готов отвечать за свои действия и поступки, потому что был Жертвой. Потому что с детства привык за них отвечать, не испытывая при этом жалости ни к себе, ни к окружающим.
- Нисей, - Сеймей легко и светло улыбнулся, дослушав Бойца до конца. Не перебил его, пока Акаме плевался ядом и источал лучи ненависти. Сейчас же, когда Нисей снова стал сползать по креслу в лежачее положение, готовясь снова обернуться в личинку, пришло время говорить.
- Я понимаю твою обиду и злость, - ну, маленькие дети тоже обижаются на родителей, когда те воспитывают их ремнем или ставят в угол. И раз Нисей решил капризничать, что ж, да будет так. Раз Нисей решил капризничать, сегодня Сеймею совсем не сложно ему подыграть, особенно учитывая, что у последнего никаких важных дел не было.
- Однако и ты пойми, - Сеймей замолчал, проводя указательным пальцем по ободку своей чашки несколько раз, едва касаясь его пальцами. Движения эти вместе с переплетениями пара слегка гипнотизировали, и он отлично это знал. Даже применять Силу не надо было, чтобы при необходимости пользоваться этим простым приемом.
- Ты не выйдешь из дома, пока твоя спина и ребра немного не подживут, - рамки вчерашнего приказа были очерчены довольно четко, хоть и без применения силы. Впрочем, в таких вещай Сеймей не лгал, да и не в его интересах было держать Акаме в четырех стенах, даже если тот совершал глупые, опрометчивые поступки, стремясь что-то доказать то себе, то Аояги, то им обоим вместе взятым.
- А они не подживут, если ты не будешь есть, - палец снова легко, ритмичным движением пробежался по ободку чашки несколько раз. Если бы это был тонкий хрустальный бокал, а пальцы были бы слегка влажными, подобное движение вызвало бы легкую, чуть слышную музыку. Помнится, Рицка как-то почти визжал от восторга, когда Сеймей показал ему подобный фокус с бокалом от вина. И чуть не умер от восторга, когда у него у самого получилось извлечь похожий звук. Но перед Аояги была чашка довольно грубой работы, потому что бокал не выдержит кипятка. Да и на кухне не было бокалов для алкоголя, потому что Сеймей не пил, исключая особые случаи, а Нисей, если ему очень хотелось, замечательно надирался в клубах или в гостях у знакомых.
- Более того, если ты считаешь, что отказываешься от еды мне назло, ты ошибаешься. Потому что без нее ты ослабнешь, а может быть и умрешь. А умрешь ты потому, что ждать, пока твои раны затянутся, без еды ты будешь очень и очень долго. И не дождешься, - губы Аояги снова тронула обворожительная улыбка. Он почти наслаждался тем, что говорил.
- Поэтому избавь меня от необходимости тебя хоронить. Мне бы этого очень не хотелось, - с ударением на одно из слов, глядя обиженному Акаме в глаза. Вместе с тем Сеймей легко берет ложку и, подхватив кусок яблока вместе с небольшим количеством шоколадной крошки и овсянки, подносит ложку к губам Бойца.

+1

30

Почти было улегшись обратно и потянувшись за сползшим до колен одеялом, Акаме только лишь скривился в ответ на мягкое обращение к нему Сеймея. Обычно спокойные интонации Аояги не сулили ничего хорошего и служили для Нисея своеобразным маячком, дающим понять, что он перешел черту дозволенного. Но сегодня все было немного иначе. Сеймей действительно - Акаме с трудом в это верил и отчаянно сопротивлялся желанию поддаться и насладиться моментом - пытался быть с ним ласковым. Ожидавший подобного чуда шесть лет, сейчас же Нисей был ему не особо-то рад. Обида и злость на агнца не давали в полной мере почувствовать всю прелесть заботы Аояги, который до этого момента проявлял подобные чувства разве что к своему инфантильному и больному на всю голову братцу. Этого было недостаточно! Осторожно облокотившись спиной на подлокотник кресла, который сейчас выполнял роль своеобразного подножья, Акаме скрестил на груди руки и не двусмысленно фыркнул, выражая свое откровенное неверие в слова Сеймея. Понимал он его. Ага. Как же! Чтобы понять, надо уметь сопереживать. А подобный навык был атрофирован у Аояги с детства. Оттопырив нижнюю губу, Нисей демонстративно отвел взгляд в сторону, упершись им в две выступающие из подушек кресла нити. Они ужасно нервировали, и их хотелось, если не отрезать, то выдернуть пальцами, чтобы они не мозолили с такой настойчивостью глаза. Но ножниц у Акаме под рукой не было, а совершать какие бы то ни было телодвижения попросту не хотелось, так что Нисей с каким-то поистине мазохичным наслаждением заставлял себя смотреть на две раздражающие его нити, пока Сеймей не заявил, что он - оказывается именно он, Акаме Нисей, - должен его понять. Аояги в упор не хотел понимать его, а он почему-то должен был?! Вогнав пальцы до побеления костяшек в свои плечи, Нисей резко повернулся к Сеймею лицом. Нечесаная чернота длинным волос легко хлестнула их обоих по лицам.
-Я только и делаю, что пытаюсь понять тебя. Все эти долбанные шесть лет я только и занимаюсь тем, что пытаюсь тебя понять, - Акаме злился. Его недовольство пульсировало по нитям связи и покалывало тыльную сторону правой ладони короткими электрическими импульсами. Это было неприятно. Но куда неприятнее было то, что Сеймей, требующий от него понимания, никогда не пытался сделать подобного со своей стороны. - Понять и принять каждый твой гребанный поступок, каждое твое идиотское решение, каждое чертово наказание. Я устал понимать тебя, Аояги. Ты, блять, херовое судоку. - ругательства, грубые и едва проходящие цензуру слова опаливали Нисею губы, заставляя облизывать их шершавым и пересохшим языком. Снова ужасно хотелось пить. Опустив взгляд, Акаме зацепился им за указательный палец Сеймея, очерчивающий контур ободка кружки. Нисею казалось, что вот-вот и он услышит мерный, натянутый звон, но кружка безмолвствовала, сколько бы кругов по ее ободку не проходил палец агнца, спиралью закручивая поднимающийся от кружки пар. Эти движение завораживали, и Акаме поспешил отвернуться, боясь попасть под невольной - невольный ли? - гипноз Аояги, решившего поставить определенные рамки на наложенный вчера приказ. По крайней мере, Сеймей не собирался держать его под замком вечно - это радовало. Но неизвестность на счет того: сколько понадобится времени на то, чтобы спина и кости зажили хотя бы немного - омрачала эту радость. Сила агнца могла бы помочь в этом деле, но Нисей не собирался принимать от Аояги подачек. Ни в виде каши, ни в качестве силы. По крайней мере, он пытался себя в этом убедить.
-Без еды я могу прожить около месяца или даже двух, - не громко, но между тем достаточно отчетливо произнес Акаме, решив, похоже, блеснуть своими школьными знаниями. Хотя, скорей всего, он просто удачно вспомнил прочитанный им в интернете интересный факт, - если только тебе не придет в голову гениальная идея запретить мне пить воду или дышать. - Нисей насмешливо хмыкнул, чуть сдувая коротким выдохом упавшую на лицо черную прядь волос. Несмотря на многочисленные попытки и увещевания Сеймея, Акаме так и не отучился пить воду из-под крана, мотивируя это тем, что "такая она вкуснее". Хотя скорей всего свою роль играла и лень Нисея, не желавшая тратить время на прогон воды через фильтр и кипячение ее в чайнике. Помнится, по началу Аояги даже демонстрировал Акаме фотографии братьев меньших, глистов и прочих не прошенных соседей, пытаясь воззвать к голосу разума или хотя бы напугать, но Нисей пугливым никогда не был, да и здравомыслящим его бы вряд ли кто рискнул назвать, а потому продолжал пить воду из-под крана, хотя однажды и поплатился за это знатным несварением, из-за которого с дичайшими болями провалялся в кровати около недели, за которую боли и нотации Сеймея на тему "я же тебя предупреждал" - были не самым худшим из всех свалившихся на его голову бед. Вспоминать об этом было делом не из приятных. Разомкнув скрещенные на груди руки, Нисей поскреб пальцами внезапно засаднивший бок - порой ему казалось, что боль утихла насовсем, а потом она внезапно простреливала его насквозь или принималась настойчиво раздирать одно единственное место как, например, сейчас правый бок - и поднял на Аояги взгляд в тот самый момент, из-за которого баррикада его непреклонной уверенности начала покрываться рябью. Сеймей смотрел на него пристально, четко проговаривая каждое из нужных слов, которые должны были быть озвучены, чтобы Акаме усомнился в силе своей обиды и вины Аояги. Он снова пытался его понять, а следом за этим неизменно простить, так и не дождавшись извинений.
-Конечно, тебе бы этого не хотелось, - Нисей отчаянно продолжал цепляться за свою обиду, но пущенная рябь за считанные секунды разрослась до глубоких трещин, - тогда некому будет защищать твою самодовольную задницу. - Акаме скалился, но звучало это уже не так убедительно. - Рицка на это попросту не способен, а Агатсуме на тебя плевать, - Нисей ощерился, неловко пытаясь сесть повыше. Спина отзывалась болью в ответ на каждое из движений. - Только я у тебя и остался, - подытожил Акаме, глядя на Аояги исподлобья. Может, Сеймей и не считал себя его жертвой, но и ничьим больше агнцем он тоже не был. Как Аояги не верил в то, что Нисей решится его заменить, так и Акаме игнорировал все угрозы Сеймея о том, что он его заменит. На кого? В мире не найдется еще одного такого же отбитого на голову идиота, который согласится связать свою жизнь с Аояги Сеймеем. Миру вполне хватает одного Акаме Нисея. - А ты этого не ценишь. - не упрек, а простая констатация факта, как и то, что что на улице день, сегодня хорошая погода, а боец Возлюбленных снова простил свою жертву. Левой рукой слегка присобрав волосы на макушке, чтобы они не попали в кашу, Нисей поддался вперед, наклоняя голову и подцепливая зубами одну лишь дольку яблока, стараясь при этом не захватить овсянки.

+1

31

От недовольства Нисея Связь натягивалась, искрила. Она была готова по малейшему желанию Сеймея затянуться тугой удавкой на шее Акаме, заставляя того давиться своими злыми словами, давиться обидой снова. Но Сеймей прекрасно понимал, что если не дать Нисею выплеснуть свою злость и раздражение сейчас, позже это может выйти боком им обоим. А еще Сеймею не составляло труда послушать, какой он отвратительный. Порой он только этим и занимался. Например, выслушивая упреки от микадо когда-то давно, когда их дружба рухнула, потому что Сеймею стало скучно. Или, как еще один пример, выслушивая упреки от Мимуро. Тот периодически, при леечных встречах, что случались довольно редко – все же Мимуро был другом Нисея, а не Сеймея – пытался учить последнего жизни. У Мимуро ничего не получалось. Про Микадо и говорить не стоило. Нисей? К нему Аояги прислушивался в пол-уха, но все же прислушивался.
Правда, не всегда. И уж точно не сегодня, когда в Нисее говорила обида за наказание, обида за еще черт знает что, о чем он не желает говорить, обида за привязку к дому на неопределенное время. Поэтому Аояги только слушал, даже не прижимая к голове уши в ответ на громкий голос Бойца, и слегка улыбался. В темных глазах, скрытых вьющейся челкой ничего нельзя было прочесть. Сеймей понимал, что если покажет Нисею сейчас свое снисхождение к его недовольству, к его упрекам – будет только хуже. Поэтому он его и не демонстрировал, хотя где-то в глубине души очень хотелось это сделать.
- Иногда у тебя получается, - хмыкнул Аояги: - Но чаще ты мажешь, - мысленно добавил он, коротко глянув на Нисея. Ну, порой у его Бойца на самом деле выходило его понять. Правда, чаще он промахивался. Сеймей мог объяснить, почему это происходит. А еще он давно понял, что при желании сможет вить из Нисея веревки. Стоит только дать ему чуть больше, и Акаме будет его целиком и полностью, и больше никогда не посмотрит даже на сторону. Но Сеймей всегда останавливал эти мысли. И дело даже не в том, что место Жертвы приучило его брать, но не отдавать. Хотя так полагал, скорее всего, и сам Нисей, и многие из их окружения.
Аояги чуть склонил голову, так что челка окончательно закрыла глаза, оставляя лишь улыбку в зоне видимости, и сам проследил взглядом за паром, поднимающимся от чашки, завивающимся в причудливые клубки. Он часто проворачивал такой трюк на собраниях группы «Люди против ВС». Это было просто, особенно если говоришь с человеком один на один. Собеседник приковывается взглядом к ритмичным движениям, его завораживают переплетения дыма. Мысли от этого начинают путаться, особенно если человек напряжен, устал, не хочет решать конкретную проблему.
Итог не заставляет себя долго ждать: расслабление и готовность говорить на любые темы, лишь бы слушали. Всего-то и остается, что направить разговор в нужное русло. А, главное, нет необходимости применять Силу. Простой трюк, которому Жертву учат в Семи Лунах на уроках психологии. Вместо чашки с чаем может быть ручка, перебираемые в руке четки, хождение из угла в угол – что угодно. Главное – попасть в ритм, а уж это Сеймей умел.
И никогда не забывал об этом простом психологическом приеме.
Нисей отвел взгляд, и уже тогда Сеймей понял, что тонкое стекло сопротивления снова задрожало. Нисей боялся. Боялся оказаться под влиянием столь простого приема, и это уже говорило о многом. И в первую очередь о том, что тягаться в плане игры с ним, Сеймеем, он не может. Пока не может, и вряд ли сможет.
Сеймей был благодарен всем вымышленным и существующим богам, в которых никогда не верил, за то, что его Боец был прямолинейнее, чем он сам. Да, Нисей способен был на подлость, подставы и прочие прелести человеческого разума. Но они были… Прямолинейнее? Читаемее? Сложно сказать.
- Это абсурдно, - отрезал Аояги: - Я же только что сказал, что не хочу тебя хоронить. Да и если бы хотел, есть куда более гуманные способы, - легкий смешок с губ. В гипнотических движениях теперь не было необходимости, и Сеймей задумчиво глянул на свою чашку, исходящую паром. Чай, должно быть, уже настоялся настолько, чтобы его можно было пить. Чернильный напиток, кажется, впитывал любой свет, и лишь по краям чашки плескался приятный глазу коричневый оттенок. Нисею Сеймей заварил не такой крепкий чай. В конце концов, он знал, что Акаме не любит пить крепкую заварку, хоть иногда и пьет, словно бы назло – скорее всего назло – из чашки Сеймея, недовольно морщась и ворча.
Когда Сеймей поймал взгляд Нисея, дрожь стеклянной стены покрыла ее легкими трещинами. Пути назад не было, и это было очевидно. Нисей все еще пытался отгораживаться, пытался злиться, но было поздно. Очередной кризис миновал, как и тогда, в кафе, когда Акаме, наплевав на все и всех вокруг, ластился к его, Сеймея, рукам. Ластился и уверял, что нашел себе нового Агнца. Эти слова тогда вызвали у Сеймея лишь легкую улыбку. Сейчас реакция была бы такой же: есть в этой жизни вещи, которые невозможны. Ни в теории, ни на практике.
- Ценю, - Сеймей с удовольствием наблюдал, как рушатся последние бастионы. Наблюдал и откровенно наслаждался сложившейся ситуацией, наслаждался эмоциями Нисея, подмечая, как неубедительно стали звучать злые слова, как рассыпается в прах еще недавно, казалось бы, вековая обида.
Рицка – да. Не мог заменить ему Бойца, потому что не был им по праву рождения. Соби?... Сеймей был уверен, что может при необходимости вернуть его под свой контроль. Вот только это было бы последним способом решить проблемы. Особенно учитывая, что Соби Аояги доверять бы никогда не стал. Найти нового Бойца? Сложно, но не невозможно. Говорить об этом Нисею Сеймей не стал. Фраза, брошенная когда-то, кажется, всегда будет висеть между ними. А если и не всегда, то достаточно долго, чтобы проникнуть под кожу и напоминать о себе даже тогда, когда все нормализуется.
Если нормализуется. 
Наблюдая за Акаме, Сеймей лишь хмыкнул, когда тот осторожно подцепил с ложки только дольку яблока, все еще отказываясь от каши.
- Нисей, кашу тоже, - без нажима, почти даже ласково: - В ней сахара и шоколада столько, что я не удивлюсь, если в итоге у тебя внутри все слипнется.
В последнем предложении, в отличие от всех предыдущих лжи не было ни на грамм, как и игры. В этот раз в ложке, поднесенной к губам Бойца, не было яблочной дольки, зато было больше шоколадной крошки. И, кажется, даже кусочек шоколадки, который не успел до конца расплавиться.

+1

32

Нисей лишь неоднозначно хмыкнул на короткое Сеймеевское "ценю". Другого ответа от него можно было и не ожидать, ведь если Аояги было что-то нужно, пускай даже такая сущая, казалось бы, мелочь, как вычищенная от каши тарелка, он с легкостью кормил, как сейчас кормит его с ложки овсянкой, обещаниями, клятвами и пустыми, ничего не значащими на деле признаниями, в которые мог поверить только настоящий влюбленный идиот. Акаме верил. Из раза в раз. Даже отдавая себе отчет в том, что это ложь, он покорно прикрывал глаза и соглашался. На этот раз осколки недавней обиды еще покалывали и жгли язык, не позволяя растянуть губы в привычной, натренированной за шесть лет улыбке, и сказать какую-нибудь взволнованную глупость или издать пищащий восторг, изображать которые Нисей умел ничуть не хуже, чем имитировать оргазм. Нет, конечно, же Сеймей его ценил. Как ни как они действительно прожили бок о бок шест леть вместе. Но вопрос заключался в том: как кого или как что он ценил его? Как друга? Как бойца? Как единственного человека, который способен сносить его от природы говнистый характер? Как верную и преданную женушку, терпящую несправедливые упреки? Как выдрессированного пса, который лишь в порыве злости дерет тапки или под натиском безудержной радости лезет лизать лицо? Как оружие, дающие только порой осечку? Как некую безделицу, абсолютно безвкусно-ненужную, но отчего-то дорогую сердцу? Спроси Акаме агнца на прямую и тот непременно нашелся бы, что ответить. Да ответил бы так, что первые несколько минут Нисей бы довольно улыбался, а осознание обмана или недосказанности пришло бы несколько позже.
Каша - те ее жалкие крохи, что прилипли к яблоку благодаря подтаявшему шоколаду - действительно была сладкой и не столь приторно мерзкой, как помнилось Акаме из детства. Его сестре, жутчайшему аллергику, частенько готовили склизкую овсянку, а, чтобы ей было не так обидно завтракать тем, что до нее уже кто-то словно бы пожевал и отрыгнул, Нисею приходилось составлять ей компанию. Те часы за столом напротив тарелки, заполненной овсянкой без малейшей шепотки сахара, были отнюдь не лучшими в жизни Акаме. Наверное, это можно было назвать даже детской травме, приведшей к кашефобии. Облизав губы и убрав упавшую на лицо прядь волос за ухо, Нисей поддался навстречу ложке, приоткрывая рот и обхватывая ее губами, чтобы медленно собрать ими овсянку, щедро посыпанную шоколадной крошкой. Акаме мог бы признать, что это не так уж и гадко, но нет. Стоило бы ему высказать, хоть грамм удовольствия, и Аояги непременно бы сунул тарелку с ложкой в его руки, заставив есть самостоятельно. Так что вместо того, чтобы довольно улыбнуться или поблагодарить Сеймея, Нисей скорчил страдальческую мину, проглатывая овсянку, при этом кривя чуть перепачканные шоколадом губы. Состроить недовольную гримасу было не так уж и сложно. Даже не надо было вспоминать кашу из детства, достаточно было напомнить себе, что до неопределенного срока он будет находиться в четырех стенах. Возможно, конечно, в какой-нибудь из дней Аояги сжалится и выведет его на прогулку, но это казалось Акаме чем-то весьма сомнительным.
-Почему именно каша? - недовольно протянул, наблюдая за тем, как Сеймей запускает ложку в тарелку. И снова без кусочка яблока! - Ты же знаешь, что я ее терпеть не могу. - словно галчонок, готовящийся к кормежке, открывая рот и послушно принимая очередную порцию овсянки с таким видом, словно бы это было самым отвратительным, что только есть в мире. Шоколад приятно облеплял язык и небо сладостью, почти заглушая столь нелюбимый Нисеем привкус полезной еды. Сейчас Акаме с большим удовольствием заказал бы куриные крылышки в KFC - самое большое ведро! - или один из тех гамбургеров в McDonald’s, что едва помещаются в рот, отчего попытки укусить сопровождаются риском вывиха или перелома челюсти. Окружив себя всем этим чертовски вкусным холестерином, он бы включил какой-нибудь идиотский ужастик - которые так не нравятся Аояги - и наслаждался бы каждой минутой, во время которой горячий жир стекал бы по его горлу. Но нет! Ваша овсянка, сэр. - Разве в таких ситуациях не надо готовить то, что нравится, - Акаме немного замялся, не зная: кем именно он является в данной ситуации, а потому отнес себя к категории тех, выполнять чьи капризы – святая обязанность окружающих, - заболевшему? - покорно обхватывая губами очередную ложку с овсянкой, после этого слегка отваливаясь на спинку кресла и беря с подноса свою многострадальную кружку. Насыщенно зеленного цвета снаружи и нежно-лимонного внутри, эта кружка была подарком Аояги на третий Новый год, что они по определенным обстоятельствам праздновали вместе. По наружной стороне кружки шли едва заметные паутины трещин, от ручки откололся небольшой кусок после очередного переезда, и все же Нисей не позволял ее выкидывать и, боясь потерять, при каждой смене квартиры незаметно клал кружку в вещи Сеймея. Акаме еще помнил, как радовался, словно дитя, небрежно протянутому подарку, который Аояги не потрудился завернуть, но хотя бы сунул в праздничный пакет. И на том спасибо. Отголоски этой счастливой радости доносились до Нисея каждый раз, когда он садился пить чай и брал кружку в руки. Сам он потратил далеко не один день пытаясь придумать, а потом отыскать для Аояги сперва подходящий подарок, а затем идеальную оберточную бумагу. В подарках Акаме ценил каждую мелочь, и обертку относил далеко не к последнему пункту. В кофейного цвета шуршащей праздником бумаге с тонким, едва различимым золотистым узором, перетянутым темно-бардовой лентой, он подарил Сеймею пару зимних перчаток. Кажется, Аояги забыл их на одной из прошлых квартир. Забыл, а не оставил. Нисею хотелось бы в это верить.
Поднеся кружку к губам, Акаме коротко отпил слегка поостывший напиток, не обжигающий привычно язык и губы, но все же, на удивление, сладкий, как он обычно и пьет. Они любили разный чай. Сеймей – более крепкий без перекрывающего аромат и вкус сахара, успевший остыть и раскрыть свои качества. Нисей любил чай обжигающий, едва успевший окрасить воду и не менее, чем с тремя ложками сахара. Прижав кружку к щеке, Акаме поерзал, доставая завалившийся между кресельных подушек пульт. Возможно, ему удастся хотя бы найти ужастик, чтобы скрасить поедание каши, и он даже готов стерпеть едкие и желчные комментарии Сеймея по поводу полного отсутствия логики у героев фильма. Включив телевизор, Нисей, потянувшись за еще одной ложкой каши, принялся гонять по каналам, пока надтреснуто строгий голос, ознаменовавший криминальные новости, не привлек его внимания. На мелькающих за спиной телеведущей кадрах была квартира Атсуши Кондо. Внутри Акаме все похолодело, но он попытался, как и пару секунд назад, жевать кашу с максимально брезгливым и одновременно с этим скучающим выражением лица.
-Атсуши-сан был добропорядочным семьянином, хорошим другом и честным работником, - сухо вещала девушка с тугим конским хвостом на затылке, а возле ее правого виска возникали уже виденные Нисеем фотографии улыбающейся и счастливой семьи. Акаме старался не вникать во всю эту ересь, что подсунули миловидной телеведущей, чтобы поднять рейтинг канала, сосредоточенно ковыряя пальцами одеяло и продолжая делать вид, что жует уже давно проглоченную кашу. - Но, возможно, Атсуши-сан не был тем, кем его считали родные и близкие, - выдержав театральную паузу, девушка перешла к зачитыванию ужасающих тайн Атсуши Кондо. - В комнате его старшей дочери Фумико были обнаружены окровавленные покрывала, веревки и... - Акаме не стал дослушивать, резко переключив канал. Он попал на какое-то нелепое в своей абсурдности телешоу с массой пугающих своей адекватностью конкурсов.
-И так тошно, чтобы еще это дерьмо смотреть. - усмехнувшись, Нисей повернулся к Сеймеею лицом, открывая рот.

+1

33

Сеймей специально не стал давать никаких уточнений, давая Нисею возможность самому додумать все, что его душе угодно. В конце концов, что бы Акаме ни решил, уже все равно ничего не изменится. Сеймей был уверен, что каждый – сам творец своей судьбы, включая Бойцов, но раз Нисей все еще тут, значит, свою судьбу он выбрал, причем давно.
- Пфф, - было ответом на страдальческую мину Нисея. Сеймей бы с удовольствием вручил ему тарелку с овсянкой и заставил есть самостоятельно, но был уверен в том, что тогда Акаме снова начнет возмущаться, и откажется пополнять свой организм силами. А это было не в интересах Сеймей, так что он методично набрал новую ложку, снова оставляя кусочек яблока словно нарочно без внимания, и скормил ее Нисею.
Каша на самом деле была не такой уж и мерзкой. В конце концов, Сеймей умел сделать мерзкую для детей еду такой, чтобы она не была совсем уж отвратительной на вкус. Не даром он едва ли не вырастил Рицку вместо Мисаки. И, тут уж поверьте, Рицка устраивал такие истерики на счет овсянки на завтрак, какие Нисею и не снились. Акаме просто не знал, что Сеймей умеет готовить около пяти различных вариантов этой ненавидимой большинством людей каши, ни разу не повторившись. Стоит прибавить к этому умение печь из ненавидимой многими овсянки блинчики и делать печенье, и можно писать собственную поваренную книгу. Например, «Сеймей и 101 рецепт овсянки, чтобы накормить ребенка». А еще он умел готовить манную кашу, к которой у большинства людей тоже было предубеждение еще едва ли не с яслей. И тоже знал пять или семь рецептов с ней. Но на манную кашу у Рицки была вполне себе неиллюзорная аллергия, поэтому рецепты использовались исключительно редко, и готовил ее Аояги только для самого себя, когда было желание и время, которое можно потратить на приготовление двух разных блюд. То есть нечасто.
- Потому что это полезно, - Сеймей пожал плечами: - Знаю, но, как оказывается, ты вполне способен ее есть и даже не очень сильно возмущаться по этому поводу. И я это запомню.
Сеймей осторожно перемешал кашу, топя пару кусочков яблока, что раньше лежали на поверхности, в ее глубине, разрушая всю красивую подачу, над которой недавно колдовал на кухне. В конце концов, его Рицка был падок не только на вкус, но и на красоту, будучи ребенком, в чем был довольно сильно похож на своего старшего брата. Поэтому Сеймею в свое время пришлось немало так поизощряться, чтобы заставить брата есть, что дают. После подобного испытания при необходимости он мог справиться и с капризами Нисея, как показывала практика. Другое дело, что в обычное время он не видел в этом необходимости, потому что Нисей хоть и ел всякую гадость, но добывать ее способен был самостоятельно.
Стоило Аояги подумать об этих мерзких, истекающих жиром бургерах, что так обожал его Боец, как он тут же недовольно кривился, не в силах сдержать недовольства. Бывали они пару раз с Нисеем в заведениях быстрого питания. Единственное, что Сеймей на самом деле любил в том же McDonald’s или KFC – это кофе. Как ни странно, но кофе и там и там на самом деле был хорош. А еще, если Сеймею хотелось сладкого, он брал в первом отвратительно-сладкое мороженое с карамелью и шоколадной крошкой, от которого у любого диабетика наступила бы мгновенная смерть. А Сеймею порой хотелось, хотя сладкое он не жаловал, а если и жаловал, то очень избирательно. Прочая же еда, а особенно ее резкий запах, не вызывали у Аояги ничего, кроме отвращения.
- Вот разрешу тебе снова выходить из квартиры, и можешь хоть утопиться в жире и алкоголе, коль так хочется. А пока будешь есть то, что я тебе приготовлю без права выбора, - Сеймей проводил недовольным взглядом чашку.
При каждом переезде он порывался выкинуть эту побитую жизнью рухлядь, но при каждом переезде неизменно обнаруживал ее почему-то в своих вещах. Впрочем, ответ на вопрос «почему» был вполне себе очевиден. Всему виной Нисей, которого никак не удавалось убедить избавиться от чашки, которая за три года обзавелась сколом на ручке, несколькими трещинами и неприятными щербатыми краями. Сеймей был уверен, что она мерзко режет язык, если сделать глоток неудачно, но наставить Бойца на пусть истинный в отношении чашки не получалось.
Сеймей понимал, почему Нисей никак от нее не избавится. И даже несколько раз обещал себе, что купит ему новую кружку взамен этого недоразумения, но сначала не доходили руки, потом Акаме сбежал на полгода, а потом понеслись прочие неурядицы.
- Как только принесу тебе новую чашку, эту ты выкинешь, - сообщил Аояги тоном, не терпящем возражений. Его вообще порой поражала сентиментальная привязанность Нисея к некоторым вещам. Сам он избавлялся от лишнего, неудобного или испорченного без какого-либо сожаления. Впрочем, и в отношении людей он имел аналогичную привычку. Что же касается вещей… Помнится, перчатки, подаренные ему Нисеем в тот же год, в который он подарил Акаме чашку, он оставил на одной из квартир при переезде. Сеймей честно отходил в них один сезон, но более – нет. Нисей ошибся с размером, потому что перчатки не выбираются вслепую. Их нужно мерить. Те, что подарил ему Акаме, были великоваты, хоты кожа на самом деле была хорошей, приятной на ощупь. О том, что они велики, Сеймей Нисею говорить не стал, а просто в один прекрасный момент «забыл» или «потерял» их при очередном переезде с места на место.
Нисей взял свою чашку, а Сеймей поставив на поднос пиалу с кашей, взял свою. Чай как раз заварился до конца и слегка остыл. Чашка Сеймею все еще не нравилась, и дело было даже не в цвете, а в ее размере. Стоит только сесть с такой чашкой за работу, как неминуемо придется ходить доливать в нее чай несколько раз за день. С разбитой накануне таких проблем не было.
По телевизору, включенному Нисеем, шли новости. Аояги не потребовалось вглядываться в экран, чтобы узнать мужчину, что смотрел на него со счастливой семейной фотографии. Зато одного взгляда на Нисея было достаточно для того, чтобы примерно сложить 2+2 и ориентировочно восстановить картину произошедшего. Аояги улыбнулся уголками губ, мысленно поблагодарив счастливый случай за неудачно включенную Нисеем программу, после чего отпил из своей чашки.
- Там по какому-то из каналов должны идти «Зеркала», - сообщил он, снова ставя чашку на поднос и беря вместо нее пиалу с кашей: - Кажется, по десятому, или по восьмому, - набрав в ложку каши в этот раз с кусочком яблока, Сеймей протянул ее Нисею.

+1

34

Нисей не хотел вспомнить. Он желал забыть о вчерашнем дне, как о кошмаре, отголоски которого присутствовали в настоящем саднящей болью, окутывающей собой спину, ягодицы и бедра, и вензелями ссадин и ран, пересекающих кляксы гематом, что растекались по его коже. Но это было не так-то просто сделать. Сказанных телеведущей слов, обрывков фотографий и кадров из спальни дочери этого ублюдка, стены которой, наверняка, еще звенели от всаженного в них крика Акаме, вкрученных стонов и вдавленного дыхания, оказалось достаточно, чтобы Нисей свалился в еще совсем свежие и едва покрывшиеся кровяной коркой воспоминания. Короста памяти были легко содрана, и, обжигая, кровь хлестала во все стороны. Против воли перед внутренним взором вставало искореженное причудливым сочетанием ненависти, страсти и любви лицо Атсуши-сана, в ушах звенел разрубающих воздух хлест, а сердце, погружаясь в леденящую панику, билось в судорожных конвульсиях так отчаянно сильно, что Акаме почти что чувствовал каждый его удар у себя на языке. Догадался ли Аояги? Обхватывая губами ложку с кашей, Нисей тягучим и долгим взглядом скользнул по лицу Сеймея. То не выражало ни раздражения, ни злости, ни разочарования, которые были самыми частыми, а от того и самыми ожидаемыми эмоциями от агнца. Ничем из этого отточенное лицо Аояги омрачено не было. Так что, или он ничего не заметил, или его вполне устраивал подобный исход дела - любой из этих вариантов в целом удовлетворял Акаме, но первый все же несколько больше. 
Облизав губы и чуть отстранившись, Нисей вернулся к телевизионной гонке. На втором канале шла какая-то смазливо-слезливая драма, про несчастно влюбленную девушку, валяющуюся в ногах гордого и непреступного засранца только лишь для того, чтобы через час, спустя массу сюжетных веток, поменяться с ним местами. В жизни так не бывает. Акаме как валялся, так и продолжает валяться в ногах Аояги, несмотря на тысячу и одну сюжетную ветку, десятой доли которых хватило бы на то, чтобы настрогать, как минимум, пять подобных слезовыжемательных фильмов. Презрительно хмыкнув, Нисей принялся листать канала дальше, пока не дошел до восьмого. Фильм только-только начинался. Акаме пробовал посмотреть его уже несколько раз, но неизменно обрывал просмотр, спустя десять-пятнадцать минут по независящим от него причинам. Теперь же наконец-то выпал шанс посмотреть его с самого начала и до конца, и даже не в гордом одиночестве. Факт того, что Сеймей помнил примерное время и канал, вселяли надежду, что он и сам интересовался фильмом и собирался его посмотреть. Обычно просвещались они по отдельности. Точнее просвещался исключительно Аояги над очередной артхаусной или высокоинтеллектуальной мутью в то время, как Нисей в другой комнате деградировал под какую-нибудь комедию или дурацкий фильм ужасов, в котором блондинка на высоких каблуках бежала по лесу и неизменно подворачивала лодыжку. Не то, чтобы Акаме не уставал от повторяющихся сюжетных поворотов, просто жизнь с Сеймеем заставляла его постоянно напрягать мозг, и иногда хотелось позволить своему серому веществу превратиться в серую кашу, чем-то сродни той, которой Аояги кормил его. Кстати, о кашах...
-В меня больше не влезет, - поспешил заверить, когда ложка опустилась в наполовину опустевшую миску. - Правда, Сеймей, я наелся. - отчаянно шмыгая носом - и когда он только успел простудиться? На автовокзале было не так уж холодно, так что, если только в камере, пока он дожидался Аояги - и совершенно бескультурно, по мнению агнца, о чем тот не раз ему напоминал, проводя под носом тыльной стороной левой ладони. Это дурацкая привычка, за которую мамка частенько била Нисея ложкой по лбу, была с ним с раннего детства. Помимо платков, как бумажных, так тканевых, Акаме игнорировал варежки и перчатки, отчего кожа на его руках зимой постоянно шелушилась и порой даже трескалась до болезненных и сочащихся кровью ссадин, шарфы, которые он повязывал исключительно с эстетическим настроением и очень редко - как, например, этой зимой, когда у него попросту не было иных теплых вещей - по необходимости, а также зонты. Последние Акаме ненавидел самой жгучей ненавистью и считал их отвратительно неудобными. Созданные для одной лишь цели - защищать от дождя - зонты требовали слишком уж много телодвижений при их использовании, особенно, если требовалось не просто пройтись по улице, а куда-то поехать, причем с несколькими пересадками. Научился Нисей не обращать внимание не только на холод и ливни, но и на неприятное покалывание языка каждый раз, когда он делал глоток из своей кружки. Аояги не первый раз заикался о том, чтобы купить ему новую, но Акаме был уверен, что этого не случится, а если и купит, то при следующем переезде Сеймей найдет в своих вещах сразу две кружки. Нисей не собирался расставаться с подарком Аояги пока тот окончательно не превратится в пыль.
Сделав еще один короткий глоток и пройдясь осадненным языком по потрескавшимся губам, Акаме неловко поерзал, поведя плечами. Стянутая бинтами спина не позволяла двигаться естественно и привычно. Каждое движение ощущалось Нисеем, как нечто вымученное и неестественное. Он казался сам себе заржавевшим и пришедшим в негодность механизмом, который вместо того, чтобы смазать маслом и хорошенько отполировать, стерев ржавчину, просто протирали тряпкой. Каша - она может и полезная и всякое такое, но Акаме знал, что у Сеймея есть кое-что, что могло бы помочь ему куда быстрее. Сделав еще один торопливый глоток из кружки, порезав верхнюю губу, отчего на ней выступила налитая багрянцем капля крови, напоминающая крупную бисерину, Нисей поставил свою кружку на пол, после чего опустил к ней же поднос вместе с полуопустевшей миской и второй кружкой, которую Аояги был вынужден использовать как свою. Осколки его любимой чашки, прикрытые полотенцем, как и стеклянная россыпь бутылька из-под антисептика все еще лежали на полу кухни, ожидая, когда Акаме их наконец-то уберет. Нисей их убирать не собирался, зато он собирался сделать кое-что другое. С трудом сев на колени, поджав ноги под себя, Акаме поддался Аояги навстречу.
-Сеймей, - голос Нисея был тихим и заискивающим, тот самый тон, который он использовал, когда ему было что-то нужно. Сейчас Акаме нуждался во многом.  - Ты же можешь помочь мне больше, чем приготовив какую-то кашу, - глядя на Аояги снизу-вверх, потому что сейчас необходимо подчеркнуть значимость и лидирующую позицию Сеймея в их отношениях, как никогда.  - Тебе всего-то и надо, что поцеловать меня, ну или что-то еще, - Нисей говорил наигранно равнодушно, словно бы для Аояги было в порядке вещей раздавать поцелуи, объятья и... - чтобы поделиться со мной Силой и подстегнуть регенерацию. - да, за один час его раны не затянутся, не исчезнут они и через двадцать четыре часа, но, если срок томительного заключения сократиться, хотя бы на день - на два, Акаме и этому будет рад. - Ну так что? - осторожно скользнув рукой по сидению кресла на колено агнца.

Отредактировано Akame Nisei (24.06.2018 06:39)

+1

35

Нисей честно осилил около половины тарелки прежде, чем сдаться. Сеймей сам себе задал вопрос о том, то его Бойца больше смутило: увиденная в новостях судьба Атсуши, что послужил палачом позапрошлой ночью, или количество каши, которое было в миске. Аояги, готовя для Нисея, не поскупился. Порция была на самом деле большой и, честно говоря, он понял, что немного погорячился только тогда, когда уже выкладывал готовую кашу в пиалу. С овсянкой всегда так было: кажется, что варишь ее немного, а затем она разбухает, выделяет клейкое вещество, заполняет всю тарелку собой. А в этой конкретно овсянке были еще и кусочки шоколада, да и яблоко, количество которого явно не ограничивалось парой долек сверху. Впрочем, как раз с дольками повезло: они все перепали Нисею, хотя периодически Сеймей специально набирал ложку так, чтобы яблока в ней не оказалось.
- Хорошо, - легко на удивление согласился Сеймей. Настаивать на невозможном он не собирался. Только поморщился недовольно, когда Нисей, следуя своей дурной привычке, утер нос тыльной стороной ладони. Очень хотелось стукнуть его грязной ложкой полбу. Помнится, Акаме как-то рассказывал, что его мама так и поступала, когда ловила сына на этом неприличном жесте, но уподобляться госпоже Акаме Сеймей не планировался, а потому желание свое поборол, ограничившись красноречивым выражением лица, которое читалось при желании на раз-два.
Помнится, сначала он пытался научить Нисея носить при себе носовой платок или, если уж платки стирать и отглаживать так лень, так хотя бы пачку бумажных салфеток. Но нет, все увещевания и нравоучения тонули в упрямстве Нисея и его нелюбви к атрибутам любого нормального человека, который заботиться о своем здоровье. Чего стоила одна только война по поводу крема для рук, который должен был хоть как-то защищать руки Нисея от непогоды в морозы.
Вообще, забота Сеймея о Бойце всегда выражалась в каких-то таких мелочах, которые не бросаются в глаза на первый взгляд. Прикрикнуть, чтобы Акаме захватил зонт, выходя из дома, потому что за окном льет, как из ведра. «Мне все равно, что ты не любишь зонты, бери» - тоном, с которым особо-то и не поспоришь. Или, пойдя в магазин, принести жирный крем для рук и следить за тем, чтобы Нисей не увиливал зимой от того, чтобы питать им кожу и хоть немного защищать ее от шелушения и появления трещин. «Нет, этим кремом нельзя, потому что он не жирный, а тебе нужен жирный. Мне все равно, что он пахнет лучше».
И так до бесконечности.
Нисей пощелкал по каналам и все же нашел «Зеркала». Фильм начинался стандартно, со вступления. Перед зеркалом стояла симпатичная длинноволосая девушка. Зачем-то она достала то ли нож для резки пиццы, то ли еще что-то подобное. Вот в следующем кадре она наклоняется за оброненной вещью, а отражение не исчезает из зеркала, а смотрит на нее, на реальную девушку. А затем это же отражение со льдом в глазах делает себе надрез на шее, как раз где-то в районе сонной артерии, и такой же разрез появляется у реальной девушки, в руках которой и в помине нет ножа. Оканчивается вступление сочетанием белой плитки и красной крови.
Вообще-то ужасы Сеймей не любил. По крайней мере, американские ужасы, в которых девушки так часто бегают от быстрых маньяков на каблуках по лесным тропинкам. Кончалось все тем, что они подворачивают ногу и умирают в страшных муках. К азиатским же хоррорам Аояги относился более благосклонно. «Зеркала», например, были довольно старым, но хорошо снятым в Южной Корее фильмом. Ему нравился еще «Кинопробы», «Предсказание», но смотреть такие фильмы в большом количестве Сеймей все же не очень любил. Впрочем, сегодня можно сделать исключение. «Зеркала» он не смотрел на самом деле давно.
На экране замелькало название фильма, а Сеймей, сделав очередной глоток из своей кружки, поставил ее на поднос, удобнее устраивая его на коленях. Глянул на Нисея, который возился, словно пытаясь устроиться поудобнее. Наверное, Нисею было не очень-то комфортно на жестком кресле с кое-как застеленной кроватью. Но Сеймей его с кровати не выгонял, он сам ушел. И звать его обратно Аояги не собирался. Как сам ушел – так сам и придет. Сеймей не питал ложных иллюзий относительно того, что Нисей будет спать на кресле и дальше, играя в обиду. Тем более что ее уже и след простыл.
Устроиться поудобнее у Нисея так и не получилось. Было видно, что он что-то задумал, и Сеймей даже примерно предполагал, что именно, особенно после того, как поднос с его колен аккуратно был переставлен на пол. И Сеймея откровенно забавляла ситуация. Еще совсем недавно Нисей убеждал его, что жалость Аояги ему не нужна. Ни овсянка, ни жалость, ни прочие радости жизни, которыми сопровождается проживание на одной территории с Сеймеем. Более того, еще совсем недавно Нисей был готов окуклиться в одеяле и не показывать оттуда носа до второго пришествия. И видеть Сеймея не более, чем полчаса назад он тоже не желал.
Сейчас же – взгляд снизу вверх, тихий и заискивающий голос, наигранное равнодушие. Подобные трюки может, и могли провести кого-нибудь другого, но не Сеймея точно. Сеймея подобные перемены забавляли, но не более.
Аояги легким движением пальцев, почти не касаясь чужой кожи и совсем не используя Силу, скользнул по пальцам Нисея своими, однако не переплел их между собой, а прошелся по коже дальше, обхватывая запястье. После потянул Нисея слегка на себя, выполняя его небольшое желание и делясь сквозь поцелуй будто не только Силой, но и своим хорошим настроением, что принес светлый, слегка ветреный летний день. Сила струилась сквозь поцелуй широким потоком, и Сеймей никак ее не ограничивал, хоть и не дал поцелуй продлиться долго, отстраняясь. Могло показаться, что эта редкая ласка была непозволительно короткой.
- Кажется, кто-то уверял меня совсем недавно, что ему не нужна моя жалость? – Сеймей усмехнулся Нисею в губы, погладив того легонько тыльной стороной ладони по щеке, после чего выпрямился, окончательно разрывая контакт. – Впрочем, не смей считать это жалостью, Нисей.
Следуя своим привычкам, Сеймей называл Нисея только по имени. Манера, укоренившаяся за шесть лет где-то на подкорке.

+1

36

Сейчас Акаме нуждался во многом. Не только в Силе, в обезболивающем, еде и отдыхе, которые помогут его ранам затянуться. Куда сильнее и куда отчаяннее Нисей нуждался в уверенности в том, что подобное больше никогда не повторится. Он не был уверен, что в следующий раз, если - и лучше сказать "когда" - Аояги накажет его подобным образом, у него получится простить его. Осколки, ломкой обиды и сейчас еще покалывали ладони Акаме, пытающего уверить себя в том, что он сумеет не_простить Сеймея. Нисей нуждался в безопасности. Он защищал Аояги, закрывал его собой и даже сейчас по-прежнему держал связь полуприкрытой, чтобы по ней, как по нервам, агнцу не передавалась боль, не покидающая Акаме ни на мгновение. И сейчас, после того как новости всколыхнули еще совсем свежие воспоминания, заставив Нисея мысленно вернуться в ту комнату, что на целые сутки превратилась в его пыточную, переполненную обжигающей болью и едким страхом, Акаме физически нуждался в ощущение безопасности. Он хотел быть уверен, что все это осталось позади, что ничего ему больше не угрожает, что, хотя бы на день, ему позволено расслабиться, не ожидая скорого начала войны. Нисей устал. Устал сражаться и быть наказанным. Устал добиваться Аояги и терпеть поражения. Устал сдерживать боль и скрывать собственный напуганный крик. Акаме столь легко делящийся с Сеймеем своим недовольством, раздражением и обидами, на деле никогда не позволял Аояги узнать о куда более сильных и по-настоящему важных эмоциях и чувствах. Он никогда не позволял ему узнать, что боится. Страх - это слабость, а слабый боец не нужен великому и могущественному Аояги Сеймею. Лишь изредка душащий Нисея ужас прорывался наружу, как в тот день, когда, хлопнув дверью, он ушел от Аояги. В остальное же время Акаме варился в своей неуверенности в полном одиночестве. Он тонул в ней и всю эту ночь, и утро, и первую половину дня, и даже те несколько ложек каши, во время которых старательно кривился. Но Нисей устал, и он нуждался в том, чтобы Сеймей подарил ему безопасность. Хотя бы ненадолго...
Аояги легко, едва ощутимо коснулся его пальцев своими, и Акаме поддался вперед. В ответ на тянущееся к запястью прикосновение жертвы по позвоночнику Нисея от загривка до копчика прокатилась мелкая, покалывающая дрожь, а тонкие темные волоски на теле встали дыбом. Для бойца Возлюбленных редкие прикосновения агнца были тем пронизывающим все тело наслаждением, которые некоторые испытывают от прикосновения к голове, другие от скольжения пальцев по колену, третьи от расчесывания ссадин - то самое наслаждение, которое разбегается по всему телу мелкими электрическими зарядами, наполняя собой каждую клеточку организма. Сеймей потянул его на себя, и Нисей подчинился, переступая ладонями по его коленям и приподнимая голову, подставляя обветренные и сухие губы под влажностью поцелуя Аояги. Губы Сеймея всегда были мягкими, и они никогда не размыкались во время поцелуя, не позволяя углубить его. Нисей мог лишь догадываться о том: сухой или влажный, шершавый или гладкий язык у Аояги, острые или нет зубы, есть ли в них пломбы или дырки. Последнее, навряд ли, Сеймей умел, но не любил терпеть боль, а зубная боль - одна из самых гадких вещей в мире. Акаме получал лишь касание. Невинный поцелуй, которого ему всегда было достаточно. Как и сейчас. Не размыкая губ, Нисей прикрыл глаза, чувствуя, как Сила растекается по его телу, устремляясь к обожженной болью спине, чтобы успокоить ее, хотя бы на несколько часов. Поток Силы обнимал Акаме теплом, но он предпочел бы, чтобы его обнял Аояги, своими жесткими и не привыкшими дарить ласку руками. Нисей бы сумел снести неумелую ласку, но Сеймей не обнимал его. Объятия будучи по сути куда более интимным и нежным действом, чем поцелуи оставались для Акаме желанными и неизвестными. Он никогда не просил Аояги обнять его. Попросить поцелуй всегда можно дерзко, нагло или заискивающе, попросить же объятия... Да у него бы и язык не повернулся произнести нечто подобное.
Поцелуй не продлился дольше привычно, и отведенных на него секунд, как и всегда, показалось непозволительно мало. Сила еще пощелкивала на губах Нисея, когда Сеймей с усмешкой наполнил ему о сказанных в запале словах, легко касаясь бледной с чуть различимыми мазками пунца щеки тыльной стороной ладони. Акаме, наклонив голову, попробовал было потереться щекой о ладонь, продлив прикосновение, но Аояги решил, что с него на сегодня хватит. Одна рука медленно отстранился от его щеки, унося с собой скудную нежность, ощутимую на самых кончиках пальцев, вторая разжалась, отпуская его запястье. Это вдруг показалось чем-то неправильным, как если бы за жалкие толики секунд Нисей привык к ощущению пальцем Сеймея на своем запястье. Опустив взгляд, Акаме посмотрел на свое запястье, порой, как и сейчас, казавшееся ему идеальным по диаметру для пальцев Аояги. Он весь был создан не только для Сеймея, но и под него. Шмыгнув носом, едва сдержавшись, чтобы не пройтись ладонью над верхней губой, Нисей выдавил из себя усмешку, задирая голову и глядя на Сеймея даже без намека на тот просящий и заискивающий взгляд, которым он смотрел на него всего лишь пару минут назад.
-О, я и не думал, что это жалость, - протянул Акаме. - Из жалости приносят миску каши, а целуют из чувства вины или интереса. - Нисей не стал уточнять у Аояги какой из двух вариантов относится к нему. Слегка отстранившись, Нисей завалился на бок, упершись макушкой в бедро Сеймея. Он мог бы положить голову ему на колени, но прекрасно осознавал, что это может закончится тем, что Аояги пересядет. Акаме же еще нуждался в его присутствии рядом. Просто чувствовать его жесткое бедро было более чем достаточно. - Если подобное повторится, - спустя несколько минут, за время которых могло показаться, что Нисей или погрузился в фильм, или в сон, неожиданно произнес Акаме, - я не уверен, что смогу снова простить тебя, даже если ты приготовишь мне целую кастрюлю каши. - усмехнувшись, Нисей смешливо фыркнул. - Особенно, если ты приготовишь мне целую кастрюлю каши. - он знал, что Сеймею плевать: простит он его или нет, хотя бы потому, что Аояги не считал, что его нужно за что-то прощать. Но Акаме было необходимо сказать это, ведь иначе где та грань, что разделяет его и безропотно сносящего все унижения Агатсумой?
Сон постепенно наливал веки Нисея тяжестью, и бороться с ним с каждым мгновением было все тяжелее и тяжелее. Сперва Акаме закрыл глаза только лишь на минуту, затем на пять, после десять, а потом так и не смог их открыть. Похоже, ему попросту не суждено посмотреть "Зеркала".

0


Вы здесь » Lovelessworld: new generation. » События настоящего года » from today and forever


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC